Любовь

- Са’ну! - маленький Севин осторожно дотронулся до локтя матери, стараясь привлечь ее внимание. - Са’ну! Охотники вернулись с добычей! Старая Тау отложила в сторону челнок и одобрительно кивнула: - Хорошо, ’итан. Сходи, посмотри! Мальчика не нужно было просить дважды: как маленький синий вихрь, Севин сорвался с места и выбежал из хижины навстречу группе возвращающихся охотников. Золотистые глаза его расширились от удивления, когда он увидел, какая добыча занимает почетное место возле костра Тса’хик. - Это ведь Палулукан? - с благоговейным трепетом спросил мальчик, осторожно дотрагиваясь до мертвой головы зверя. Смертельный оскал навсегда свел мощные челюсти с ониксовыми острыми клыками в жуткую ухмылку. Эбонитовые головные отростки спутались в беспомощный клубок, и только багровые отблески костра Тса’хик лениво играли алыми бликами на угольно-черном панцире мертвого зверя. - Не бойся, малыш! - мягко произнес Мей’а, первый охотник клана. - Он мертв, дух его отошел к Эйва. Нам пришлось убить его, иначе мы не только остались бы без добычи сегодня, но и потеряли бы больше половины своих воинов. Севин стоял и смотрел на ужасного мертвого зверя до тех пор, пока Тау не пришла за ним и не погнала непослушного сына спать. - Са’ну, - Севину спать совершенно не хотелось. Большой и страшный черный зверь занимал воображение ребенка, рисуя различные героические сцены охоты с его участием. - Са’ну, когда я вырасту, я тоже убью Палулукан! - Скхавинг! - грустно улыбнулась Тау. - Глупый ребенок! Я ведь объясняла тебе, что Эйва не хочет, чтобы мы просто так убивали, словно мы - таутутэ - эти небесные демоны… Зачем тебе убивать Палулукан? Его мясо не пригодно в пищу - оно тхам, отрава… - Но охотники сегодня принесли Тса’хик Майатэ мертвого Палулукан, и он занял почетное место среди добычи! - возразил мальчик. - Значит, Тса’хик нравится, если ей приносят шкуру Палулукан! Великим охотником назвала она сегодня Мей’а, за то, что он принес ей шкуру зверя. Я тоже хочу, чтобы когда-нибудь Тса’хик Майатэ назвала меня великим охотником. И, если для этого надо победить Палулукан, я это обязательно сделаю! - Великая Эйва! - Тау не знала, плакать ей, или смеяться. - Я думала, мой ’итан - взрослый мальчик, а он все еще - сна’мина - глупышка. Кто сказал тебе, что Тса’хик одобряет тех воинов, что убивают без разбору, и приносят к костру Дома то, что негодно в пищу? И разве Эйва будет рада такому воину? Разве одобрят его Духи Предков? Мы не убиваем ради забавы или ради прихоти! Мы берем у Эйва только то, что нужно нам для того, чтобы жить. Только то, чем с нами рады поделиться. Разве ты забыл? - Но Палулукан… - Палулукан напал на наших воинов. Если бы они не защищались, если бы Мей’а не выстрелил в зверя, то все племя осталось бы голодным, и многие воины погибли бы. Поэтому зверя и убили. И поэтому Тса’хик хвалила Мей’а, который спас своих товарищей и не побоялся защитить их и добычу. К тому же Тса’хик Майатэ уважает Палулукан и никогда не одобрит глупое убийство этого великого зверя. Ведь ему она обязана жизнью. - Но, Са’ну! Разве Палулукан - не свирепый и злой зверь, которому не ведомо сострадание? - удивился Севин, и глаза его во тьме хижины засияли золотистыми искорками предвкушения интересной истории: Тау была не только отличной ткачихой, но и сказительницей. - Да, ’итан, это так! - согласилась Тау. - Но даже такой страшный и свирепый зверь - дитя Эйва, как и мы с тобой. У него есть тирэйа, дух, как у всего живого, как и у нас с тобой… Есть и чувства… Давняя это история. Тогда Тса’хик Майатэ была немногим старше тебя. И даже твой семпул, отец, великий охотник Ш’рей, еще не появился на свет. Майатэ была дочерью прежней Тса’хик и былого оло ёктана. Она была лучшим в племени Икран Та’ронуи, смелой и отважной. Не было дня охоты, когда бы Майатэ не приносила бы добычу, освященную волей Эйва. И, хотя Майатэ - тутээ, женщина, но место ее возле костра было всегда одним из самых почетных… И вот однажды Майатэ охотилась одна… Есть на землях На’ви земли, отмеченные благословением Эйва. Но есть и места, которые лучше никогда-никогда не посещать. Гнев и злоба неба бушуют там. Внезапно, среди ясного и погожего дня, налетает буря. Бьют в землю огненные стрелы небесных демонов. И горе тому На’ви, что забудет о гневе небесном, и волею случая вступит на эти проклятые земли. (примечание: имеются в виду земли магнитных аномалий, где нередки выбросы частиц, поступающих из космоса - так называемый «коронарный выброс массы» - извержение заряженных радиацией частиц, так же в этих зонах нередки образования «трубок магнитного потока» между Пандорой и Полифемом, чьим спутником является Пандора. По трубке магнитного потока между планетами возникают гигантские электрические разряды). Только Эйва может спасти несчастного, осмелившегося ступить на такую землю. Только в ее власти его жизнь или смерть. Майатэ знала о том, что за окраиной леса, возле рощи Душ, начинается проклятая земля. Не раз и не два в пылу охотничьего азарта залетала она на своем икране за запрещенный предел, и возвращалась оттуда целой и невредимой. Эйва хранила будущую Тса’хик до поры до времени, благодушно взирая на детскую бесшабашность и удальство. Напрасно оло ёктан Нингэй, отец Майатэ, великий вождь клана, не раз и не два пытался вразумить непослушную дочь. Девушке все казалось, что предупреждения отца - пустой звук. Да, земли за прудом и рощей Душ запретны, но разве не она возвращалась из них уже ни раз и не два с добычей? Разве не хранила ее благосклонность Эйва? Вот и на этот раз увлеченная погоней Майатэ не свернула с пути, заметив, как поредели под ее парящим икраном деревья, сменяясь редкими и чахлыми кустами и серыми камнями запретной земли. Земли, где великое небо выплескивает свой гнев на тех, кто в злополучный час окажется здесь. Икран довольно заверещал, предвкушая скорую добычу и девушка подняла лук, прицеливаясь в свою жертву. Рука ее не дрогнула, выпуская оперенную стрелу, но что-то пошло не так. Небо внезапно «поплыло», наливаясь нестерпимым сиянием, дрожа призрачными миражами, словно воздух внезапно накалился, и стал осязаем, как камень. По коже пробежало странное покалывание, заставив руки онеметь и выпустить лук. - Скорее! - воскликнула испуганная Майатэ, с ужасом понимая, что происходит с небом вокруг нее. - Скорее, Хийюк, прочь отсюда! Икран метнулся в сторону, набирая скорость - испуг всадницы передался и ему, но внезапно небо осветилось миллиардом ярких солнц, раскалываясь от нестерпимого грохота и жара. Дикая боль пронзила все тело Майатэ, и, падая с огромной высоты на острые серые камни, она до самой последней минуты ощущала через связь, как бьется в агонии умирающий икран… Глаза непривычно саднило, словно в них насыпали речного песка. К тому же тьма вокруг была настолько плотной и абсолютной, что невольно возникала страшная мысль - небесные демоны отобрали у нее зрение! Она ослепла, а значит, даже, если когда-нибудь ее найдут воины племени, и приведут к костру Дома, она будет совершенно бесполезна клану. Что может слепая охотница, потерявшая своего икрана? Ничего. Она ни на что больше не годна. Мужчина не захочет взять в свой дом такую, как она. Даром есть пищу Майатэ не привыкла. Стать вечной обузой своим родственникам и клану она была не готова. Остается одно - уйти к предкам, как велит того воля Эйва. Избавить клан от обузы. Она была глупа, она не послушалась своего отца, великого оло ёктан Нингэйя, и небо покарало ее за глупость. Жаль, Хийюк ушел к предкам раньше ее, и не сможет ей помочь. Сама она ничего не видит, а нож пропал куда-то, когда они падали с огромной высоты на камни. Значит, придется долго и мучительно ждать конца. Хотя, возможно, Эйва смилостивится над глупой и самонадеянной девчонкой, и пошлет к ней одного из своих детей… И, услышав неподалеку, почти над самым своим ухом, яростное рычание самого свирепого из лесных детей Эйва, того, кого называют Палулукан - «наводящий страх, от которого пересыхает во рту», Майатэ громко и счастливо рассмеялась - Эйва, всемилостивейшая и всезнающая, услышала ее мольбу. По крайней мере, смерть ее будет не такой долгой и мучительной, да и для охотника - большая честь стать жертвой танатора. Майатэ была готова к новому приступу жестокой боли, зная, что это все - уже ненадолго. Скоро, очень скоро ее страдания окончатся. Жаль, что все вышло так глупо. Горячее дыхание зверя оседало на щеке девушки крошечными капельками испарений. Сейчас. Уже сейчас Палулукан сомкнет свои страшные челюсти на ее беззащитном горле, потом - короткая вспышка и больше - ничего. Эйва милосердная! Как же долго тянется это время! Скорее уж бы. Нет сил ждать. И нож, он куда-то подевался. Нечем ударить зверя, чтобы спровоцировать на более быструю расправу. Зверь тихо заворчал, и Майатэ внутренне сжалась, готовясь. Но коснувшийся ее влажный и горячий язык танатора только осторожно облизал напряженные веки, прикрывшие невидящие глаза. Зверь осторожно ткнулся носом в шею девушки, стараясь не касаться ее своими острыми клыками, и неожиданно… подставляя ей свой загривок, словно приглашая. Майатэ задохнулась от удивления и недоверия, но затем, дрожащими от переизбытка чувств руками нащупала в спутанных отростках на голове зверя нужный и прижала конец косы к поросли серебристых волокон. Чужое сознание, чуждое, совсем не похожее на сознание икран или страконей, заполнило ее. Странное, темное, как ночь, жестокое сознание. Но вдруг - словно искорки ночных огоньков, словно легкий пух Эйва - сочувствие? Зверь… принял ее, пожалел? Словно маленького, слепого детеныша. Беспомощного и жалкого. - Эйва, - выдохнула пересохшими губами Майатэ. - Великая и милосердная Мать! Ты услышала меня? Зверь толкнул ее влажным холодным носом, пытаясь взвалить себе на загривок и девушка непослушными руками вцепилась в могучую шею хищника, пытаясь устроиться на его спине поудобнее. Она больше не боялась, что танатор разорвет ее. И ей было совершенно все равно, куда несет ее могучий и огромный зверь, через высокие сияющие заросли пестрого папоротника и унидельты. Листва касалась ее кожи, лица, но она не видела, куда уносит ее страшный зверь. Скорее всего, в свое логово, в самую чащу запретного леса… Палулукан внезапно остановился и медленно опустился на землю. А затем наклонился немного в сторону, помогая девушке сползти с широкой спины на поросшие густым и мягким мхом камни. Серебристые волоски медленно разомкнулись, разрывая связь. Чужое темное сознание ускользнуло, и Майатэ снова осталась в темноте и одиночестве. Но теперь ей было уже не так страшно - ведь поблизости был ее невольный защитник. Странный и необычный. Но за секунды до разрыва связи она уловила в его сознании не только жалость, а что-то еще. И больше его присутствие ее не пугало. Холодный нос зверя ткнулся в бедро девушки, пододвигая ее к лежащей на земле туше какого-то довольно крупного животного. Наткнувшись вытянутой вперед рукой на еще теплое и влажное от крови мясо, девушка передернулась от отвращения, но тут же обругала себя последними словами: ей только что оказали гостеприимство. В любом Доме клана это сочлось бы за жест почета и доверия. Так почему бы и нет? К тому же она достаточно голодна, и, если она еще надеется вернуться к костру Дома, просто обязана сделать все, чтобы выжить. Особенно сейчас, когда милость Эйва открыла ей глаза. Майатэ усмехнулась: какое счастье, что она сейчас не видит «угощения», которым ее потчует Палулукан. Иначе от отвращения ее давно бы вывернуло. Сырое мясо оказалось довольно неплохо на вкус, хотя железный привкус крови был слишком пряным для обостренных слепотой чувств девушки. И, тем не менее, разрывая пальцами сырое мясо и вцепляясь в него острыми зубами, давясь жестковатыми кусками и пачкаясь сочащейся кровью, Майатэ приступила к угощению. Рядом довольно мурлыкал огромный зверь, одобряюще подталкивая «слепого детеныша» ближе к добыче и терпеливо ожидая своей очереди… Майатэ потеряла счет времени. Она уже не думала о том, что одежда ее обветшала, и волосы спутались, и полны травы и веток, а от самой девушки разит звериным логовом. Зачем даже пытаться приводить себя в порядок, если ей суждено остаток жизни провести в логове танатора, словно больному детенышу, о котором он со странной нежностью и огромным терпением заботится. Зверь словно понимал, что она ничего не видит и потому совершенно беспомощна. И продолжал приносить ей еду, отдавая самые сочные и лучшие куски. И грел ее прохладными ночами, свернувшись вокруг нее калачиком. Огромный и свирепый лесной кот, мурлыкающий ей свои странные колыбельные жутковатым хриплым баском. Хищный и жестокий зверь, в груди которого билось такое заботливое и нежное сердце, сокрытое толстым антрацитовым хитином панцирных пластин. Бронированное чудовище, но Майатэ не могла видеть его ужасного облика, и ее не пугала близость огромного хищника. Для нее Палулукан стал другом. И она согласна была жить так и дальше, раз Эйва отказала ей в ином… Дни все шли и шли. Майатэ совсем смирилась, но однажды Эйва напомнила ей о смысле ее существования. Девушка проснулась посреди глубокой ночи, подняла невидящие глаза к огромному безжалостному небу, так жестоко наказавшему ее за своеволие, и поняла, что ВИДИТ. Бледные пятнышки звезд, рассыпанные на угольном бархате высокого небосвода. И гигантский шар Полифема, наплывающий на горизонт. Рядом беспокойно заворчал огромный зверь, и в ясном свете ночных светил Майатэ впервые увидела своего спасителя. И задохнулась от изумления, ибо огромный кот был… белым, как холодный звездный свет. Белый Палулукан. Хозяин Запретного леса… Танатор-альбинос медленно поднялся на лапы и осторожно подошел к «котенку», привычно уткнувшись холодным носом в бок девушки. Дрожащие пальцы Майатэ легли на мощную бронированную голову зверя, осторожно гладя наросты. Рука сама собой протянула косу и серебристые волоски сплелись, снова образовывая связь. - Прости, я… я должна идти. Домой. Спасибо тебе! - голос девушки внезапно задрожал. Поймет ли он? Отпустит ли? Но ведь и ей не хотелось покидать его. Палулукан коротко мякнул, переступая с ноги на ногу. Он понимал… Танатор отпустил Майатэ. Умывшись в ближайшем ручье и наспех приведя одежду и волосы в относительный порядок, девушка подобрала заостренную палку и привязала к ее концу треугольный камень. Теперь, имея импровизированное копье, она могла идти дальше. Сориентировавшись по звездам, Майатэ определила, где примерно находится Дом клана, и довольно бодро зашагала по лесу. Мелкое зверье само разбегалось при виде молодой охотницы, а крупное Майатэ старательно обходила, ибо копье - не самая лучшая защита в Запретном лесу. Хотя, где-то под вечер, девушка внезапно начала замечать, что крупное и довольно опасное зверье само старается к ней не приближаться. Пораженная этим внезапным открытием, Майатэ резко остановилась и оглянулась назад. Так и есть - в зарослях папоротников знакомо блеснули светлые пластины белого панциря. Девушка чуть не рассмеялась: ее провожают! Ну, надо же! Зверь, отпустив ее, не успокоился и, видимо, решил довести дело до логического конца: пока она не очутится в полной безопасности, Палулукан, скорее всего, не успокоится. - Идем? - Майатэ приглашающе махнула рукой. Показавшиеся вдали огни костра Клана были самым прекрасным зрелищем, какое только Майатэ могла припомнить в своей жизни. Горло внезапно перехватило и судорожно сжало от накатывающих рыданий. Дом! Наконец-то! О, Эйва Всемилостивейшая! Она ведь уже не надеялась. И почти смирилась с мыслью, что никогда больше их не увидит. Сердце забилось неровно, пропуская удары, а ноги сами собой понесли вперед, все скорее и скорее, обгоняя несущуюся рядом серебристую тень… - Скорее! Оло ёктан! Нингэй!!! Ваша дочь, Майатэ! Она… вернулась! - вождь от неожиданности выронил из рук охотничий нож, которым отрезал от жаркого кусок для своей жены, Тса’хик клана, и вскочил, внимательно и жадно вглядываясь в лицо воина, принесшего радостную весть напряженным взглядом. Что-то было не так. Дочь, которую уже полгода никто из клана не видел живой и здоровой. Вернулась! Его любимое дитя! Но почему воин бледен и глаза его лихорадочно блестят? - Что?.. Что такое? - Палулукан! За вашей дочерью гонится огромный Палулукан! Хищный и страшный зверь. Перед глазами Нингэя встали яркие картины жертв танатора. О, он видел, ЧТО остается от тех, до кого добрались антрацитовые когти и зубы твари! И вождь принял единственное верное решение… Майатэ не поняла, почему, увидев ее, воины клана побежали к ней навстречу, размахивая оружием, почему они внезапно натянули свои луки… Сердце, только что готовое от радости выскочить из груди, вновь пропустило удар и замерло от ужаса, ибо внезапно их поступок обрел смысл … - Не-ет!!! Остановитесь! Нет, умоляю вас, ради Эйва! - в отчаянии закричала девушка, чувствуя, как вдруг подогнулись колени, и падая на землю. - Прошу вас… - руки поднялись в умоляющем жесте, но никто не услышал ее. Только резкий пронзительный свист стрел, и дикий визг смертельно раненого зверя. Майатэ вскочила и повернула назад, падая, и снова поднимаясь, на непослушных, негнущихся ногах. Туда, где в высокой траве билась серебристая окровавленная огромная дикая кошка, которая пожертвовала ради своего «котенка» жизнью. - Не умирай, - шептала девушка, обнимая сильную шею и чувствуя, как последние судороги сводят могучие мышцы танатора. - Эйва не допустит… Зверь тихо завыл, пытаясь высвободиться из ее объятий, а потом внезапно повернул к ней свою окровавленную морду и, судорожно прядая ушами, облизнул горячим шершавым языком щеку Майатэ. И, глядя в мутнеющие глаза зверя, Майатэ с ужасом поняла, что белый Палулукан был… слепым. Как большинство альбиносов. Севин украдкой вытер мокрые глаза кулачком и тихо спросил: - Са’ну! А… Эйва, она разве не помогла белому Палулукану? - Нет, сынок, - печально вздохнула старая Тау. - Эйва забрала его к себе, туда, куда уходят все ее дети. Куда и мы с тобой когда-нибудь уйдем. Она избавила его от страданий. - Значит, он умер, да? - мальчик чуть не плакал. - А Майатэ? Что стало с ней потом? Она, разве, совсем-совсем о нем не грустила? - О, наша Тса’хик Майатэ - воистину мудрая женщина. Она грустила, да, но она понимала, что на все - воля Эйва. А белый Палулукан… Он помог ей еще раз, уже после своей смерти - когда Дом узнал историю спасения Майатэ, прежняя Тса’хик, мать Майатэ, провозгласила ее новой Тса’хик. Ибо такова была воля Эйва, пославшей для спасения дочери Нингэйя самого Белого Палулукана. И Майатэ, став новой Тса’хик, чтит законы Эйва, и, в память о белом Палулукане запретила охотиться на него и убивать его, кроме тех случаев, когда для воинов клана нет иного выхода. - Но, Са’ну, я все понимаю… Только, ведь великий белый Зверь… Он был слеп? Как же тогда он увидел Майатэ и помог ей? - На все - воля Эйва, сынок. Смотри глазами любви, видь сердцем - и ты поймешь, как это все было! - сказала старая Тау и грустно улыбнулась. - Истинная любовь слепа, но она делает наши сердца зрячими, ’итан… Мини-словарь: Са’ну — мама. Тса’хик — высшая жрица, шаман племени. Обычно, по совместительству и жена вождя. ’итан — сынок. Палулукан — буквально «наводящий страх, от которого пересыхает во рту», местное уважительное название Танатора — хищного бронированного котозавра. Страконь — местный аналог лошади. Икран — летающий ящер, на котором летают и охотятся воины Кланов. Скхавинг — буквально «глупый ребенок». На’ви - «народ», так местное население называет себя. Таутутэ - «небесный демон», так местные зовут землян. Тхам — отрава, негодное в пищу. Сна’мина - «глупышка, несмышленыш». Тирэйа — душа, часть Эйва, которая уходит к ней после гибели существа. Священная частица жизни. Семпул — глава семейства, отец. Оло ёктан — вождь племени, старейшина. Икран Та’ронуи - «Всадник Икран» - наездники-воины, которые охотятся и сражаются в симбиоз-паре с летающим ящером. Тутээ — девушка, молодая женщина. Хийюк — в данном случае, имя собственное. Переводится, как «стремительный».