Nothing burns like the cold

      Разве в этой части Китая могут быть такие сильные морозы?       Се Лянь побывал, кажется, во всех уголках страны, изучил её вдоль и поперёк, собственными ногами прошёлся по всем тропинкам. Он не зарисовывал карту и не вёл записей, потому что в иной день денег не было даже на еду, что уж говорить про чернила и бумагу, поэтому пытался запомнить всё самостоятельно. Особенности языка, одежду, быт людей из разных районов, погоду и животных — время беспощадно меняло всё вокруг Се Ляня, лишь его и оставляя неизменным. Впрочем, кроме него существовали другие бессмертные и те, кто переступил порог смерти, но Се Лянь привык не думать об этом. Люди и их окружение были для него важнее.       И всё-таки память во многом подводила его. Потому что такой снегопад мог быть только намного севернее, но никак не здесь.       Се Лянь провел в этой части Китая около двух сотен лет своих странствий, и ещё никогда снег не задерживался здесь надолго, та́я ночью или же превращаясь в воду, лишь коснувшись навеки тёплой, непромёрзшей земли. Но не в этот раз.       Земля была белой, будто бы её насквозь прошили шёлком. Это выглядело настолько естественно, словно никогда здесь не цвели клёны, а лишь подо льдом теплились зелёные водоросли. А снег всё продолжал и продолжал падать крупными искрами, не обжигая, однако, а делая больно другим способом. Се Лянь не понаслышке знал о том, как мягкий и дружелюбный в своей идеальной белизне снег мог покрыть всё твоё лежащее без возможности двигаться тело, укалывая миллионом иголок. Человек, что попадал в такую ситуацию, непременно умирал, но Се Лянь просто-напросто не мог. В какой-то момент обязательно боль утихала, становилось тепло и сонливо. И Се Лянь засыпал. Наутро всё тело обязательно краснело, приходилось выбираться из сугроба, но он чувствовал себя неплохо. Снег, давящий на тело, ощущался словно объятия. Се Ляню нравилось представлять чьи-нибудь руки вокруг своего тела.       А сейчас и представлять ничего не нужно. Пока за окошком небольшого домика зима заявляла о себе, Се Лянь чувствовал лишь тепло. Травяного чая и настоящих объятий.       На самом деле тепло было ещё и из-за печки: ещё в середине осени Хуа Чэн вдруг сообщил, что зима будет очень холодной, отчего и решил сделать в их домике такую. Се Лянь удивился сначала, но супругу своему поверил. Он ему всегда верит, если честно. Даже если Саньлан говорит, что ничего вкуснее стряпни Се Ляня не ел, тот лишь улыбается и тихо отвечает благодарностью. А ещё Саньлан иногда говорит, что у него что-то болит, и просит поцеловать, чтобы быстрее прошло. В такие моменты Се Лянь сам страдает от боли — в сердце — потому что супруг его хитрый, но очень и очень милый. А ещё тёплый.       Хуа Чэн словно металлическое лезвие меча: такой же несгибаемый и твёрдый (ах, какими же постыдными кажутся эти мысли!) А ещё улыбка у него блестит, и взгляд тоже. Но как металл блестит только на свету, так и Хуа Чэн — только если смотрит на Се Ляня. В ином случае меч лишь будет скрежетать под напором другого орудия и вскидывать в воздух снопы искр. Но что делает его ещё более похожим на металл, так это реакция на температуру.       Первые касания были всегда краткими, но от тела Саньлана шло тепло, это можно было заметить. Потом уже стало понятно, что Хуа Чэн в основном подстраивается под температуру окружения, и прикосновения к нему почти не ощущались. Что же произойдет, окажись Саньлан на улице в мороз? Будет ли его тело холодным, словно неживое?       Однако сейчас оно тёплое. Руки Саньлана очень и очень тёплые, и теплее могут быть только щёки Се Ляня, горящие от смущения. Они просто наблюдают за снегопадом после чаепития, но разве можно в этот момент не находиться близко? Разве можно не быть рядом даже одну секунду, несмотря на то, что таких секунд у них бесконечно много? Поэтому они обнимаются. Смотрят в окно (хотя больше друг на друга) и обнимаются. — Как думаешь, жители в порядке? — спросил тихо Се Лянь. — Ты предупредил их о морозах, да и я пытался помочь, но что, если- — Не волнуйся, гэгэ, — Хуа Чэн ласково гладит супруга по волосам, отчего тот утыкается ему в плечо ещё ближе, притирается, — я отправил бабочек проследить, всё ли у них хорошо прямо сейчас. Никто не решится выйти на улицу в такую погоду, и правильно сделает. — Неужели эти малютки могут летать при таком холоде? — Они не такие слабые, как может показаться с первого взгляда, — и это было правдой. Лишь для Се Ляня эти бабочки больше походили на мягкие и нежные лепестки цветов — остальные же могли легко порезаться об их крылья. Неудивительно, что эти хрупкие свиду существа выдерживают такую нагрузку. А существа ли? Действительно ли эти бабочки живые? Се Лянь думает о том, что нужно будет задать этот вопрос позже. Завтра, может быть. Потому что сейчас его разморило теплом, очень уж хочется спать. Это желание не похоже на то, что появлялось из-за погребения под снегом — ему не предшествовала боль по всему телу. — Саньлан, ты не устал? — А ты? — Честно? Да, — Се Лянь вдруг захихикал. Он отчего-то вёл себя, будто хмельной, когда хотел спать — говорил бессвязный бред, думал о странных вещах. О бабочках, например. — Пора ложиться спать, — после этих слов Се Лянь ощутил невесомый поцелуй в макушку.       Печь была низкая, но широкая. Одеяло — одно на двоих — тёплое и мягкое, но не мягче и не безопаснее объятий Саньлана. Се Лянь в детстве боялся демонов и прятался от них под одеялом. Кто же знал, что самое безопасное место в мире принц поделит с самым опасным существом — ведь зачем им два одеяла, когда можно обойтись одним?       Многое успело измениться: даже снега теперь выпадает больше.

***

      Саньлан собрал волосы Се Ляня в косу, ещё и платок на голову повязал. Белый. Ханьфу у него тоже белое, а ещё очень-очень мягкое и тёплое. Чья это шерсть? Какое-то демоническое животное? «Боже, надеюсь, никакой демон не состриг с себя всю шерсть ради меня».       На улице морозно. И бело́. Так, что глаза слепи́т сильнее, чем на Небесах. С каждым выдохом ввысь устремляется белое облако пара. Хуа Чэн не дышит, от него никаких облаков нет. Облака — это что-то небесное, а он к Небесам никакого отношения не имеет и не хочет иметь. Единственное, что его связывает с ними — его бог. А ещё снежинки, летящие откуда-то сверху и приземляющиеся ему прямо на прядки волос около лица. Се Лянь может на фоне их черноты рассмотреть каждую очень хорошо — но не получается, потому что взгляд ускользает с волос на родное лицо, губы, что в итоге расстягиваются в нежной улыбке. Се Лянь, кажется, тоже неосознанно улыбается. Постепенно это выражение лица стало для него обыденным, а ведь раньше можно было устать, пока улыбаешься. Оказывается, счастье — это когда от улыбки больше не болит лицо.       Саньлан клюёт Се Ляня в уголок губ собственными, вырывая возлюбленного из размышлений. Се Лянь засмотрелся. На снежинки. Честно, именно на них! Не на прекрасные черты лица и кожу, белее снега. Однако поцелуй приводит в ещё большие размышления: губы и правда очень холодные.       Он берет Саньлана за руку, сняв до этого до неуклюжия большую варежку. Ладонь тоже ледяная. Правда будто металла касаешься: она сама по себе такая. — Гэгэ? — Почему ты не одет? — Спрашивает первое, что пришло в голову. — Мне не нужна тёплая одежда, ты же знаешь. — Тебе будет холодно. — В этом нет никакой проблемы. Но если гэгэ хочет, он может согреть меня, — тогда Саньлан подносит руку возлюбленного к своему лицу, целуя аккуратно ребро ладони. У него потеплели губы, или же Се Ляню стало жарко? — Только тебе стоит одеться. Иначе согревать придётся уже мне.       Се Лянь варежку возвращает на руку, тут же чувствуя, как становится теплее. А потом ступает по снегу.       Его много. Сапог проминает его до громкого хруста, который кажется ещё громче в тишине улицы. Все жители деревни сидят в своих домиках, поэтому и не ходят сюда.       Ноги быстро привыкают к дополнительной нагрузке: в конце-концов, Се Лянь уже видел такую холодную зиму. Просто не здесь.       И вдруг дышать становится легко. И бежать тоже. Се Лянь смеётся до неприличия громко, но кто его здесь услышит? Разве что Саньлан. А для Саньлана, кажется, всё, что касается его возлюбленного, постыдным быть не может. Поэтому Се Лянь смеётся.       Он подходит к дереву, покрытому снегом. — Саньлан, иди скорее сюда!       Тот идёт неторопливо, но ровно, будто и нет под ногами препятствия в виде снега. Се Ляню кажется, что он сам, пока шёл, походил больше на неуверенного ребенка, что делал свои первые шаги. Саньлан конечно же скажет, что принц всегда грациозен, хотя движения его самого были будто бы отрепетированными даже при простой ходьбе.       Когда же Саньлан оказывается рядом с Се Лянем, под деревом, его супруг вдруг хватается за ближайшую ветку. Оно трещит, будто на ветру, а снег, осевший на ветвях, срывается вниз. Их обоих накрывает белой пеленой. Саньлан сначала не понимает ничего, затем видит хитрую улыбку Се Ляня, а после звучат в унисон два смеха. Только потом у обоих появляются силы отряхнуть друг друга.       В какой-то момент Саньлан опускает свои руки прямо в снег. Его много, он липкий — самое то для лепки. Выравнивает фигурку медленно, прощупывает каждым пальцем, будто не холодный снег трогает, а мягкую глину. А затем протягивает своему возлюбленному белое снежное сердце. — Неужели Саньлан отдает мне своё сердце? — наигранно удивляется Се Лянь. — Оно уже сотни лет принадлежит тебе, — слышит тихий ответ. Се Лянь об этом знает, но подарок принимает. Он обьёмный, увесистый, даже тяжёлый, но явно не такой большой, чтобы вместить все чувства демона к своему божеству. А ещё немного неровный, потому что Саньлан привык работать с камнем, а не снегом.       В итоге сердце откладывается куда-то под дерево, в ожидании того момента, когда будет придуман способ навеки сохранить его целым, а не расстаявшим. Се Лянь сам тянется к земле и ощущает, как тут же мокнет ткань варежек. А потом лепит снежок и кидает куда-то в сторону Саньлана. Они устраивают небольшую битву ради смеха, почти и не целясь, чтобы не поранить. Убегают, петляют вокруг деревьев, иногда ловят друг друга в объятия и ненадолго объявляют перемирие, целуясь. Постепенно Саньлан становится теплее.       И вдруг, когда Се Лянь вновь начал петлять между деревьев, земля неожиданно уходит из-под ног. Он, кажется, летит, а потом вдруг всё перед глазами темнеет и так же резко светлеет. Лицо обдает холодом: не ветряным, не приятным холодом любимого, а тем самым, колящим. Се Лянь одет тепло, но лицу больно. Прямо как тогда, в прошлом. Может быть, ему стоит уснуть? Когда он в последний раз засыпал, лёжа в снегу?       Так странно… Всего две сотни лет назад он каждую зиму терпел холод, а сейчас был счастлив. Тогда он мог лишь надеяться, что счастье всё-таки вернётся к нему однажды, ведь удача, запечатанная кангами, не равна счастью? Неудачливый человек вполне мог быть счастлив, правильно? Он тогда перед сном представлял, что матушка вновь приготовила обед, который невозможно есть. Он боялся мечтать о чём-то большем: о не павшем из-за войны королевстве Сяньлэ, о статусе принца, о возвращении на Небеса. Ему вполне бы хватило заботливой матушки и ворчливого отца рядом. Может быть, парочки друзей… Счастье виделось в этом. Но как же тогда можно мечтать о становлении счастливым, если причины для счастья исчезли без следа?       Сейчас Се Лянь всё понимает. Не нужно было мечтать о прошлом счастье, нужно было мечтать о будущем. О любви, например. Она не залечит прошлые раны — их залечит только время — но даст новый повод для счастья.       Се Лянь тогда не задумывался о той самой любви. Он любил родителей, своё королевство, друзей — и все они ушли. Се Лянь то ли не умел, то ли боялся — а вдруг и этот человек исчезнет? Да и кто он — тот самый, кого можно любить? Кто он — тот, кто полюбит его? — Гэгэ?       Ох, этот голос. Родной, ожидаемый. Неужели это тот человек? Неужели это тот, кто делает Се Ляня счастливым? Но разве он не погиб из-за Се Ляня? Один, два, три раза? Тогда почему он всё ещё слышит этот голос? — Гэгэ! — и вдруг колящая боль на лице усиливается, теперь обдуваемая ветром. В ту же секунду становится больно и глазам из-за света, что хочется прищуриться. Но есть и что-то приятное. Это объятия? Неужели Се Лянь бредит, и тяжесть снега стала так сильно похожа на прикосновения живого существа? — Я действительно на мгновение потерял тебя! Белый совсем незаметен на фоне снега. Гэгэ, ты в порядке? Замёрз? — Саньлан аккуратно ставит возлюбленного на ноги, после отряхивая того от снежных хлопьев и обдувая щёки и нос намеренно согретым дыханием.        Точно. Се Лянь не должен был засыпать в снегу прямо сейчас. Он играл в снежки с Саньланом. И был счастлив, верно? Потому что нашёл того, кто его любит. — Прости, Саньлан, я, кажется, устал и решил прилечь, — отшучивается. — Гэгэ, почему же ты выбрал для сна самый большой сугроб? — отвечает демон, однако в его тоне легко заметить искренность вопроса и беспокойство. — Неужели ты не замечал? Когда лежишь в снегу, такое ощущение, что совсем рядом с тобой кто-то есть. От этого очень хорошо спится! — Ах, гэгэ, — теперь в этом тоне нет и капли усмешки, лишь нежность и немного боли, — неужели я обнимаю тебя недостаточно часто? Или же наоборот: мои руки стали тебе скучны? — Боже мой, Саньлан, конечно же нет! — взволновался Се Лянь. — Ты прав. В смысле, не в том, что сказал потом, а до этого, то есть… обними меня, пожалуйста.       И Хуа Чэн обнимает своего возлюбленного. Незаметно из-за более толстого теперь слоя одежд, но до неудержимого трепета в груди обоих. — Саньлан, ты почти что как печка прямо сейчас. Тебе правда необязательно тратить духовные силы на это, я люблю тебя и холодным, — смеётся нежно, по-доброму. — Я знаю. И я не трачу духовных сил, гэгэ. — Тогда почему мне так тепло?       Должно быть, потому что Се Лянь счастлив.       И если раньше тепло зимой становилось после невыносимого холода, то теперь холод заставлял Се Ляня согревать себя и своего любимого.       Метель в тёплых краях случается лишь один раз, но только потому что она так редка, что стирается из памяти людей. Однако даже для Се Ляня она стала первой, но он уверен, что навеки единственной. У бога, кажется, нет ничего и никого, что можно назвать единственным. Никого, кроме Саньлана.