(Не)этичность руководящего персонала

— Я не для того в своём кабинете диван ставил, — сказал однажды Генри, широкой мозолистой ладонью оглаживая чужое бедро. Уильям коротко цыкнул языком, глаза закатил для пущей театральности и за полуразвязанный галстук потянул новоиспечённого бизнесмена на себя. Говорить на бытовые проблемы, да и в принципе — говорить, — было сейчас до безобразия лишним. А Генри умел портить моменты. И любил дразнить Уильяма. Да и в принципе любил его (чуточку сильнее, чем портить моменты, конечно). — А нахер ты вообще его покупал? — недовольно шептал Уильям после совсем уж короткого поцелуя. Целоваться хотелось до одури, чтобы смачно так, глубоко и грубо; а не мимолётно, ну что за ёбтвоюмать детский лепет? — Я в кино видел, — прошипел в ответ Генри куда-то в ключицу, широко мазнул языком вверх, к основанию шеи, — у всех крутых боссов такой есть, — и ткнулся губами Уильяму за ухо. Тот задёргался мелко, царапнул ногтями по смуглой спине и всё-таки сорвался на тихий довольный стон. — Это запрещённый приём, — раскраснелся Уильям, скрипя голой поясницей о новенький кожаный диван, который успел возненавидеть всего за пару дней его пребывания в кабинете. — Я знаю, — сыто улыбнулся Генри, — а я ещё вот так умею, — и мокро мазнул губами по острой линии челюсти, свободной ладонью скользнул с бедра много выше, мягко стиснул сосок. Наверное, Уильям выругался. А может быть, сказал приторное «Генри, блять, ненавижу тебя, сделай так ещё», хотя сам Генри крайне сомневался, что его возбуждённый донельзя товарищ, коллега и объект непомерной любви сейчас в состоянии выдавать настолько связные и длинные речи. Ясно, как день божий, было разве что одно: холодный и злобный Уильям Афтон, которого любой прохожий не то ночью, в разгар дня в не самой людной подворотне обходить стороной будет, был тактильным до чёртиков и в бонусы к этому любил нежничать во время секса и тискаться — после. Узнал об этом Генри не то чтобы случайно, но и дуло пистолета Уильяму к виску тоже не приставлял — просто как-то само по себе выяснилось на практике. Уильям не выглядел и не вёл себя как человек, в чью сторону страшно вздохнуть неправильно — поломаешь хрупкую куколку; Уильям выглядел как человек, который будет кусаться в долгом слюнявом поцелуе и дразнить, пока не ткнёшь лицом в ком из сбитых одеял чтобы отъебать до пляшущих звёзд перед глазами и трясущихся коленей (у обоих). Сказать по правде — Генри тогда знатно ахуел, в их самый первый раз, когда сладкая романтика вкупе с неловким петтингом всё-таки сдвинулась с места широким целенаправленным шагом. Просто Уильям, кажется, первый не выдержал — сжал светлые и короткие волосы на затылке Генри, чуть оттянул назад, чтобы в глаза заглянуть. Облизнул тонкие губы. Скосил взгляд на недвусмысленно упирающееся между его ног колено. — Мы взрослые люди, почему мы жмёмся по углам как пубертатные подростки и боимся каждого шороха? Генри моргнул пару раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Пожал плечами: — Поехали ко мне после работы? Уильям в ответ только довольно улыбнулся, прижался теснее и потёрся о бедро — приглашение было заманчивым, а ответ стопроцентно безотказным, но до обозначенного «после работы» надо было ещё отжить свои законные пять часов. Генри тогда думал точно так же, толкаясь Уильяму в кулак и сладко постанывая ему куда-то в шею. Не то чтобы Генри был тем ещё садистом, нет, просто с чего-то был на тысячу процентов уверен, что с Уильямом быть чуточку грубее положенного будет в самый раз: сжимал пальцы до красных следов на узких запястьях и бёдрах, удерживая, толкнулся внутрь, когда раскрасневшийся и скулящий от слишком широкого спектра ощущений Уильям наконец-то привык, коленями стиснул чужие бока и неловко попытался насадиться сильнее: — Вот так хорошо. И Генри снова толкнулся, порывисто, резко. Выводы о чужих пристрастиях в постели были сделаны на почве совершенно глупых (по мнению самого Генри) клише, но мгновенное опровержение их крылось в незамысловатом афтоновском «тише, ковбой, давай мягче» и крышесносящей улыбке, и взгляда из-под полуопущенных век и… кажется, Генри просто забыл как дышать, двигаться и существовать в принципе, а потом целовал-целовал-целовал: плечи, шею, грудь, лицо, пока Уильям выдыхал жарко и шумно на каждом плавном толчке, утопая в собственных чувствах и ощущениях. Кажется, он тоже неплохо так сходил с ума от происходящего. А ещё Уильям больно кусался. Природа посчитала забавным добавить к его хмурости (я не злой, у меня лицо такое!) и бледности по-звериному заточенные клыки, и если вести по ним кончиком языка Генри нравилось, то почувствовать их слишком внезапно на собственном плече было… не самым интересным ощущением. Он убедился в этом практически сразу же: подхватил Уильяма под узкие бёдра, прижался теснее, чувствуя, как скользит член по его напряжённому животу. Уильям всхлипнул, задрожал и, недолго думая, цапнул Генри за плечо. — Давай нежнее — давай нежнее, — передразнивал его потом Генри, разглядывая наливающийся алым след, пока довольный донельзя Уильям развалился скромной звёздочкой на кровати, — зубастый какой. Должен будешь. — Это с какой стати? — С такой. Порча рабочих рук. — Это была неумышленная порча, — возразил Уильям и приподнялся на локтях, — так что не возникай. Или тебе не понравилось? Генри перевесился через край кровати, нащупывая скинутые в спешке штаны. Не то чтобы ему не понравилось, это скорее было… неожиданностью, на повтор которой он в любом случае соглашался бы из раза в раз при условии, что временем раньше сам Уильям Афтон будет изнемогать и подставляться под его ласки. Тогда да, тогда он подпишет не только этот, но и любой другой договор в принципе — хоть чернилами, хоть кровью агнца (там как попросят, это уже издержки бухгалтерии). — Я пока не понял, — честно соврал он, — мне больше понравилось, когда ты стонал мне в шею и просил не останавливаться. Уильям подавился воздухом и нахмурился, скрывая за этим жестом смущение. — Не было такого, — отчаянно покраснел он, когда Генри выпрямился и обернулся на него через укушенное плечо. Хмыкнул, одновременно насмешливо и умильно, навис над ним на согнутых локтях, приближаясь к его уху непозволительно близко: — Генри, блять, пожалуйста, давай ещё, Генри, ещё… И отстранился, также неожиданно и резко, и только мелко подрагивающие плечи выдавали его смех. Говоря короче, диссонанс в поведении Уильяма сводил Генри с ума, что удивительно, в самом наилучшем смысле этого словосочетания. Потому что это были два совершенно разных человека: тот недовольный и сосредоточенный на «Генри господинахуй откуда столько документов, я же на прошлой неделе такую же кипу разбирал» Уильям и тот Уильям со сбившимся дыханием и плывущим взглядом, который трогает везде, и гладит, и смазано целует куда придётся, и… …как сейчас. — Ты не думал проколоть их? — Уильяма била мелкая дрожь, и мозолистые пальцы, тискающие его за соски, не особо способствовали генерированию ответов на даже самые простые вопросы, — я слышал, что после прокола они становятся более чувствительными. Уильям практически выругался. Снова. Но успешно сбился на совсем уж несдержанный стон, когда пальцы сменились языком. — Я слышал, что некий Генри Эмили изверг и мучитель, — фыркнул Уильям, вцепившись узловатыми пальцами в пряжку чужого ремня, как в спасательный круг. Генри пропустил смешок, перебарывая желание податься вперёд, навстречу пронырливым рукам. — Хотя, — короткий поцелуй в солнечное сплетение, — это же, — поцелуй ниже, — наверное, — поцелуй, — так больно? — поцелуй, полу-укус и снова поцелуй рядом с острой тазобедренной косточкой, — а ты ведь не любишь, когда больно, — щекой потёрся о натянутую ткань классических, выглаженных с иголочки брюк; посмотрел исподлобья, хитро и всё также самодовольно, — у нас не так много времени, знаешь? Во взгляде Уильяма красноречиво разгоралась ненависть. Генри снова подался выше, устроился удобнее на начинающих затекать руках — ещё эта кожа новенького дивана скользила и противно скрипела; и поцеловал, глубоко и мокро, как любил Уильям, передавая инициативу в его руки. Не только в переносном смысле. Уильям протиснул руку между их бёдер, обхватывая ладонью оба члена, двинул ей пару раз, пробуя, наугад. Как самый не-злопамятный человек вдруг остановился, неудобно сместив руку; обвёл большим пальцем головку на члене Генри, задержался у её основания; и тот простонал что-то горячо и глухо, не разрывая поцелуй, неловко толкнувшись навстречу дразнящим ласкам. Если бы Генри не был так сильно занят, он точно бы представил, как Уильям урчит по-кошачьему самодовольно. Уильям накрыл ладонью оба члена, двинул ей уже совсем уверенно, быстро набирая комфортный для них обоих темп. Он точно знал, как нравится Генри, и при желании мог без особых проблем подвести его к разрядке слишком быстро, или наоборот, тянуть до последнего, пока Генри, его невозможный и милый Генри, не попросит его удивительно ровным и тихим голосом: — Ещё немного. Уильям облизнулся. От его губ к губам Генри тянулась тонкая ниточка слюны. — Давай, мой хороший. Он снова ткнулся губами в ухо, выдохнул. И: — Давай. Уильям точно когда-нибудь сойдёт с ума. Перед глазами плясали чертенята, а в голове отдалённо и гулко звучал голос Генри. По длинным узловатым пальцам стекало прямо на живот. — С тобой невозможно нормально перепихнуться за пять минут до начала рабочего дня, — чистой ладонью Уильям зарылся в волосы на затылке Генри, — каждый наш секс — какой-то лютый акт самопознания и частичного выхода в астрал на пару секунд. — Это хорошо или плохо? — Генри уткнулся лбом ему в плечо и закрыл глаза, переводя дыхание. — Не знаю. Но я скорее убью кого-нибудь, чем откажусь от этого. Генри хихикнул и ключицу снова обдало горячим дыханием. Он лениво сел, разминая занывшие кисти рук, разглядывал распластавшегося на диване Уильяма. — Лежи, не шевелись. — Ты что, подготовился? — ухмыльнулся Уильям, когда Генри, исчезнув на мгновение за дверцами шкафа, вернулся к нему с ручным полотенцем, помогая привести себя в порядок. Генри скептично глянул на Уильяма, не прекращая протирать его живот. Тот рассмеялся, прикрыв глаза тыльной стороной ладони. Было очень лениво и до невозможности хорошо, чтобы шевелиться. — Следующий диван выбираю я, — Уильям поелозил спиной, приподнялся в пояснице, поправляя скомкавшуюся рубашку, и всё также лениво-размеренно принялся застёгивать её, глядя в потолок. — Этот слишком неудобный. И жёсткий. Мне не нравится. — Я могу трахать тебя на столе, если тебе это так принципиально, — Генри самозабвенно искал очки. Уильям появился за его спиной совершенно неожиданно. Уложил ладони на горячую поясницу — тёмно-рыжая рубашка одиноко висела на ручке пресловутого дивана; ткнулся носом в макушку и прикрыл глаза. — Не можешь, — Генри чуть подался назад, прижимаясь голой спиной к груди, и Уильям скользнул руками вперёд, обнимая его поперёк живота и прижимая теснее к себе, — тебе за ним ещё работать, — он чуть сгорбился, мазнул губами по колючей от щетины линии челюсти, коротко поцеловал плечо, — надо идти, мы задерживаем открытие уже на целых три минуты, — снова поцеловал, мягко прихватил зубами кожу, — да и не переживай ты так за свой диван, мы найдём ему удобное применение.