Но ты

У Макса есть миллиард историй из детства. В них он соревнуется в скорости с деревенскими котами, мастерски ворует соседскую черёмуху, прыгает по гаражам и, в целом, прекрасно проводит время. В его любимые детско-юношеские развлечения входило по приколу поджигать карбид, делать дуделки и рогатки из тугих веток акации и гонять тихих пацанов, типа Серёжи Шевелева, которые просто спокойно шли домой из магазина с пакетом молока. У Серёжи историй из детства было не меньше, но все они в основном фигурировали где-то между занятиями по фортепиано, репетиторами по физике и курсами робототехники. В детстве они пересеклись бы, разве что, в пустой подворотне бесчисленных провинциальных многоэтажек, и Серёжа наверняка бы нещадно огрёб за «просто так», вернувшись домой в дырявой куртке и с трещинами на пластиковой нотной папке. Но, к большому Серёжиному счастью, Гомель для ещё не окрепшего ума находился на безопасном расстоянии от Минска, поэтому папка для нот в клеточку оставалась целой и невредимой, вплоть до выпуска из изрядно потрепавшей нервы музыкальной школы. Потом она просто затерялась где-то среди других вещей, оставшись в далеком прошлом, там же, где остался Серёжа, который ещё жил спокойно и понятия не имел, кто такой этот ваш чертов Максим Загайский. Они встретились сильно позже. Шевелев тогда уже не носил дурацких джинсовых бриджей с клёпками, сменил чёлку на адекватную (ну почти) причёску и научился внятно разговаривать о чём-то, кроме роботостроения. Макс выпустил большую часть своего пыла, избив палками все слишком дерзкие стебли крапивы в округе, повзрослел, насколько это было в его случае возможным, и стал несильно, но всё же немного спокойнее. И всё как-то завертелось. КВН, локальный стенд-ап, Артём, Горох, и длинное «Загайский» быстро сменилось на короткое и шкодливое «Заяц». Сам придумал. Гордился собой, что пиздец, и все трое понимающе кивали. Команда. Потом заявка, отборы, первая в жизни Москва, разлитый кефир в рюкзаке, трибуны, баттлы, жюри. Иногда Серёже казалось, что всё происходящее в его жизни сейчас — это не более, чем какой-то дурацкий сон, и с минуты на минуту его под рёбра толкнёт локтем сосед по парте. Он проснётся снова в стенах тридцать четвёртой, шестнадцатилетний и никому не известный, устало протрет глаза и будет дальше слушать про интегралы с икосаэдрами. Будто и не было никогда никакой импровизации, никаких «Минских», никакого чемпионства, перстней, флагов, Шастунов — ничего этого не было, кроме, разве что... — А давайте сделаем «На репите» по черепашкам-ниндзя? Кое-что было всегда. Он и сам себе не смог бы ответить на вопрос, когда это началось. Будто бы существовало всегда, задолго до их встречи, и, несмотря на все Сережины стадии отрицания, пройденные за последние пару лет, всё ещё никуда не делось. Более того, только глубже пустило корни и как плющ разрослось по всем стенкам внутри его головы, с каждым днём отпуская новые тонкие ветки. Иногда ему казалось, что он тихо, но уверенно сходит с ума. Бессознательно долго залипая на простые движения и расщепляя без остатка на составляющие в голове уже до боли знакомый низкий смех. Макс смеётся почти беззвучно. Приоткрыв рот, с мягким хрипом выдыхая воздух из лёгких, несильно сжимая ручки кресла длинными пальцами. И Серёжа почти готов убить себя за то, что не может в этот момент слышать ничего вокруг, кроме тихих выдохов, которые предательски далеко, и, в то же время, слишком близко. Когда он понял, что окончательно свихнулся? Когда поймал себя на мысли, что должен заставлять себя отводить взгляд, чтобы это не казалось странным. А оно казалось. Было глупо предполагать, что никто этого не замечает — люди же не бывают настолько слепыми. Обеспокоенный взгляд Артёма, который он ловил на себе каждый раз, лишь находил тому немое подтверждение. Он уже знал этот взгляд наизусть, изучил, разобрав на атомы. Слишком эмпатичный, слишком всё понимающий, слишком, мать его за ногу, Гауссовский. Пронизанный необъяснимой жалостью, которую хотелось вырвать из самой сердцевины, яростно скомкать, сжав пальцы до побелевших костяшек, и засунуть обратно туда, откуда она взялась, потому что никакая жалость ему была не нужна. Она лишь напоминала о том, как он беспомощен, немощен, растерян в этой своей рукотворной Галгофе, а помочь она к сожалению ничем не могла. Ему бы наверняка помогло, если бы Артём взял его за плечи и со всей силы тряхнул в воздухе, проорав прямо в лицо: — Шевелев, ты ебанулся?! И он бы пришёл в себя. Наверное. Но скорее всего нет, потому что за последние пару лет напрочь забыл туда дорогу. А это всё и неважно, ведь Артём с присущей ему интеллигентностью сохранял нейтралитет, лишь изредка слегка хлопая его по ноге тыльной стороной ладони, когда все мыслимые временные пределы взгляда были снова нарушены. Горох ничего такого не замечал, а, может, только делал вид, но Шевелев ему за это всё равно был безмерно благодарен. Ещё одного обеспокоенного взгляда на себе он бы просто не выдержал. Январский воздух нещадно щиплет горячие щёки, но в голове отрезвляюще легко и спокойно — за это Серёжа любил первые часы после концерта. Тебе в кое-то веки становится тихо. Снег мягко падает с темного ночного неба, и в подворотне клуба от чего-то слишком хорошо и уютно. Шины подъехавшей трансферной машины шуршат по рыхлому снегу, и Гаус с щелчком отправляет темную лакированную дверцу в сторону, выпуская из салона в морозный вечер запах амбры и бензина. Шевелев не любил запах бензина. Он ещё со школьных времён прочно ассоциировался с бесконечно-долгими поездками на концерты и олимпиады, и, как иронично, толком ничего и не поменялось. Осталось только вместо гитары на концерты «Минских» брать с собой фортепиано, а вместо организатора нанять какую-нибудь Надежду Львовну. От слегка попятился назад, пропуская остальных в фургон, стараясь подольше побыть на свежем воздухе. Один. Два. Три? Не заставляй на себя смотреть. — Ты не едешь? — голос с надрывом мажет в предательски-высокие ноты. — Еду, просто не с вами, — усмехается, и клубы его теплого выдоха в момент уносятся вверх в морозный вечер. Шевелев секундно провожает их взглядом, но тут же возвращается, продолжая искать что-то одному только богу известное в медовых глазах напротив. — А с ке… — вопрос в миг лишается смысла, стоит ему заглянуть за плечо Загайского. Серёжа может и путает параболы и круги Эйлера, но хорошо складывает дважды два, видя как за углом клуба секундно мелькает силуэт невысокой девушки. — Ну ты и кобелюга, Заяц. — усмехается Горох, почти наполовину высунувшись через дверцу машины, в попытке разглядеть хоть что-то в сгустившихся сумерках, — Вот ты конечно... Ну ты конечно да... Он трясёт в воздухе указательным пальцем ещё пару раз повторяя, что Загайский — кобелюга и мерзавец, и Серёжа изо всех сил концентрируется на движении его руки, лишь бы не потерять фокус. Лишь бы не позволить себе перевести взгляд, который может сейчас сказать слишком много. Макс разворачивается и шагает прочь от фургона, моментально скрываясь в мягкой темноте и становясь лишь ещё одним тёмным силуэтом. Шевелев с глухим щелчком захлопывает за собой тяжелую дверь, и ему даже не нужно смотреть на Гауса, чтобы буквально физически ощутить на себе его обеспокоенный взгляд. — Заколебал, каждый раз одно и то же. Хорошо он хоть носки чистые сегодня надел, — резюмирует Горох куда-то в пустоту, разглядывая из окна машины мелькающие огоньки широкой трассы, а Гаус лишь грустно смеётся, так и не отведя взгляда от парня напротив. — Всё нормально, — шепчет ему Шевелев одними губами, пользуясь тем, что Горох прилип лицом к окну, и Артём понимающе кивает. Не верит. И правильно. Они с Максом не пересеклись в детстве, и Сережина нотная папка так и пылилась в покое где-то на антресолях старой гомельской пятиэтажки. Но каждый раз, глотая ночную тишину соседней отельной комнаты, вслушиваясь в тихие щелчки дверных замков, стискивая зубы, смотря утром на свежие вишневые отметины на чужой шее и искусанные тонкие губы, каждый раз... Каждый долбаный раз он думает только об одном. Лучше бы двенадцатилетний Макс всё же каким-то чудом приехал в Гомель и разъебал ему в щепки и нотную папку, и лицо, чем вот так спустя время, самому не подозревая, разбивать что-то очень важное внутри него на тысячи острых осколков.