ИЗВЕСТНЫЙ ПИАНИСТ СБЕЖАЛ С СОБСТВЕННОГО КОНЦЕРТА
Ямамото обречённо вздыхает и отводит взгляд от светодиодного экрана.
Одарённые люди добровольно отказываются от своих способностей, напрочь игнорируют приглашения на интервью, в негативном ключе воспринимают похвалу в свой адрес, кончают жизнь самоубийством, потому что уверены в том, что в их существовании нет никакого смысла. Ямамото завидует любому, у кого есть предрасположенность делать что-то крутое.
У него нет ни таланта, ни предрасположенности к чему-либо. У него нет
гена.
Он отчётливо помнит момент, когда, ещё в школе, среди учеников проводили анкетирование, и вопросы, в основном, так или иначе, затрагивали способности ученика, его мечты, склонности к определённому роду занятий, будущую профессию.
Очень многие писали, что хотели бы посвятить свою жизнь рисованию. Музыке. Спорту. Кулинарии. Кто-то даже хотел стать космонавтом.
Ямамото пустым взглядом сверлил листок с тупыми вопросами и пытался придумать хоть что-то. У него мало что получалось, точнее — он практически во всём был плох. Он не умел готовить, не мог похвастаться певческим голосом, острым слухом, а рисунки так и остались на уровне детского сада. Зато Ямамото хорошо знал историю, потому что ему повезло с преподавателем, и неплохо играл в бейсбол, потому что посвящал ему чуть ли не всё свободное время и тренировался больше всех.
В строке ответа он оставил лаконичное:
«Я обычный. Мне нравится история и бейсбол. Больше я ничего не знаю и не умею». «Перестаньте давить на людей, которые ни на что не способны».
Рождение
одарённых людей легко отследить, задокументировать. И всё чаще
обычные люди меркнут на их фоне, несмотря на все усилия, которые прикладывают к тому, чтобы стать лучше.
Сколько бы ты не старался — тебе не превзойти тех, у кого есть
ген.
Работа обесценена,
талант наоборот — слишком переоценён. Люди с потрясающими умственными способностями, люди с завидной ловкостью рук, феноменальной памятью, стопроцентным зрением, необъяснимо хорошим воображением, скоростью выполнения поставленных целей и задач — и бесконечная уверенность общественности, что без
таланта ты никогда не будешь достаточно хорош.
Эти люди появляются на билбордах, в новостях, на заглавных страницах газет, где большинство закрывает объектив камеры ладонью, либо гневно ругается на репортёров и журналистов, грозит законом за вторжение в личное пространство.
Одарённые люди не виноваты в том, что родились с
геном. Иногда им просто хочется стать теми самыми
обычными людьми.
Как правило, мы завидуем тому, чего у нас нет, и уверены в том, что станем счастливее, если получим желаемое. Но всему есть цена — и весьма опрометчиво думать подобным образом.
«Известный пианист сбежал с собственного концерта. Люди с нетерпением ждали момента, когда непростительно талантливый Гокудера Хаято презентует миру новую композиционную программу после годового перерыва. Они массово скупали билеты на премьеру —
и прямо сейчас мы наблюдаем, как зал находится в полнейшем недоумении и задаётся вопросами, куда же мог пропасть любимый всеми музыкант. Организаторы столь масштабного мероприятия в растерянности, стафф не может выйти на связь с артистом и разузнать его местоположение…».
Какая всё-таки глупость. Зависть делает его более жалким, чем обычно.
Ямамото блокирует и убирает телефон в карман, возобновляет свой путь; ему нужно зайти в ресторанчик к отцу и помочь с заказами, но, если честно, ни сил, ни желания у него нет совсем. На улице давно темнеет, загораются вечерние фонари, звёзд практически не видно из-за нависших облаков. Появляется лёгкий туман, в котором утопают крыши домов спального района, и сразу становится зябло, неприятно.
Изо рта вырывается очередной обречённый вздох.
Когда Ямамото приближается к мосту, то замедляет шаг и неуверенно смотрит на силуэт, расположившийся по обратную сторону ограждения. Силуэт, ссутулившись, сидит на парапете.
Внутри что-то болезненно сжимается; он невольно вспоминает момент, когда, на первом году старшей школы, стоял на крыше, за ограждением, и долго смотрел вниз, раздумывая над тем, насколько по шкале от одного до десяти симпатично будут смотреться его мозги, размазанные по асфальту. Тогда он сломал руку перед важным матчем и не мог играть, жизнь буквально пронеслась перед глазами, и он понял — больше он ни на что не способен.
В тот момент Ямамото, пусть временно, но лишился единственной возможности хоть как-то себя проявлять, хоть от чего-то получать истинное удовольствие. И, когда вокруг сновали
одарённые люди, а он грустно улыбался им вслед и обращал взгляд на гипс, в груди каждый раз что-то обрывалось. Совершить самоубийство — нормально, особенно для Японии. Никто даже и не заметит, не придаст значения.
То же самое ему и сказали, когда заметили. Его не стали останавливать, пытаться отговорить, а просто констатировали факт. Этим человеком был Хибари Кёя, точно такой же, как и Ямамото, родившийся без гена. Но того мало беспокоило собственное положение, потому что Хибари Кёя всегда был крутым сам по себе; он не нуждался во всеобщем признании или каком-то невообразимом таланте. Его уважали и боялись, потому что знали: пусть Хибари Кёя и считался обычным, заурядным человеком, ломал кости он точно отменно. Любой
одарённый бы позавидовал.
Попытка самоубийства так и осталась попыткой, рука в скором времени восстановилась, и, спустя несчётное количество усердных тренировок, Ямамото влился обратно в бейсбол.
Человек, который сидит по обратную сторону ограждения, курит и, кажется, совсем не собирается прыгать. По крайней мере, он не похож на самоубийцу в обычном понимании. Хотя Ямамото тоже не был похож; мало кто догадывался, о чём он, в принципе, думал и чем руководствовался.
Ямамото подходит ближе, ступая осторожно, практически бесшумно, останавливается неподалёку и не может объяснить, почему вообще тратит на это своё время. Его ждёт отец, он пообещал ему, что поможет, но, вместо этого, какой-то незнакомец захватывает всё его внимание. Возможно, из-за непрошенных воспоминаний Ямамото становится достаточно сентиментальным.
— Ну и чё ты там застыл?
— Да вот, думаю: спасать тебя или нет, — выпаливает первое, что приходит в голову, Ямамото. Он не ожидает вопроса со стороны, потому что уверен, что его не слышат и тем более не видят — тот сидит к нему спиной, тем не менее незнакомец его удивляет.
— Себе помоги, — спустя недолгое молчание, советует человек и выбрасывает щелчком бычок вниз.
Снимает капюшон, что всё это время был накинут на голову, и оборачивается. Хмурит светлые-светлые, почти прозрачные, брови и искажает тонкие губы в недовольстве:
— Что за жалкий вид? У тебя такой взгляд, будто ты только что вернулся с похорон всей своей семьи.
— Вот уж не думал, что услышу это от сбежавшего с собственного концерта пианиста.
Гокудера Хаято. Тот самый Гокудера Хаято, известный музыкальный гений, геном которого восхищается чуть ли не весь мир, про которого кричат все билборды и новостные сайты, прямо сейчас находится в паре метров от него, на парапете моста, и вид у него точно такой же, как у Ямамото — до невозможного жалкий.
У Гокудеры торчат скулы, тёмные круги под глазами, длинные светлые волосы спутаны и падают на лицо. Он одет в мятую, явно не первой свежести, одежду, и того вряд ли это беспокоит. Его, разве что, беспокоит, что на этом мосту он не один, что кто-то внаглую прерывает его покой.
— Ой, блять. Заткнись. Что хочешь? Автограф? Сфотографироваться? Можешь смело идти на хуй с такими запросами. Вы меня все заебали, — Гокудера машет ладонью и отворачивается. Лицо у него в последний момент скучающее и прискорбное.
— Плюнуть в лицо тебе хочу за такое гостеприимство. Я узнал о твоём существовании буквально сегодня, из новостей, — спокойно отвечает Ямамото, хотя внутри у него возникает настоящий диссонанс. Нет, он, конечно, знает, что
одарённым людям, как правило, до пизды на происходящее вокруг, что их раздражает излишнее внимание и требовательность общественности, но наблюдать это воочию — что-то с чем-то.
Настолько грубо, пожалуй, с Ямамото разговаривал за всю жизнь только тренер, когда замечал, что тот переусердствует, несмотря на всё ещё травмированную руку.
— Что ж, — Гокудера снова тянется к карману — пальцы у того действительно как у прирождённого пианиста: длинные, тонкие, изящные. — Ты меня удивил. Закуришь?
— Не курю, — достаточно резко бросает Ямамото и подходит ближе, равняясь с пианистом, чтобы получше его рассмотреть. Ещё и красивый, зараза, если не брать в расчёт его отвратительное состояние и безграничную усталость. — Почему убежал?
— Любопытство — не порок, а большое свинство, в курсе? — Гокудера мрачно усмехается и боковым взглядом смеряет Ямамото, даже немного задирает голову вверх; оно и понятно, Ямамото достаточно высокий для среднестатистического японца, а тот же Гокудера по росту как раз идеально вписывается в миниатюрное и компактное японское общество. Хотя не японец ни разу, разве что по паспорту, из-за того же имени.
— Так почему? — настаивает на своём.
— Почему ты задержался на месте, стоило тебе увидеть, что человек сидит на парапете моста? Подумал, что хочет покончить с жизнью? — пианист закуривает, затягивается и некоторое время молчит, о чём-то думает. Ямамото не торопится отвечать, потому что чувствует недосказанность. — Скорее всего,
ты не обладаешь геном. У вас, людей без гена, сразу глубокая печаль на душе: я никому не нужен, обо мне никто не знает, я ничего не умею. Ни в чём не вижу смысла. Пойду, сброшусь с моста. Нашёл отклик? Если бы я собирался прыгать —
спаси ты меня, тебе бы стало лучше?
Гокудера окончательно замолкает. И терпеливо ждёт ответа. Немного нервно постукивает указательным пальцем по сигарете, стряхивая пепел себе на штаны, не убирает, лишь слегка размазывает по ткани.
Ямамото словно бьют током. Каждое слово — и точно в цель. Не то чтобы он хотел спасти кого-то, отговорить, но то, как Гокудера с точностью угадал его родословную и как точно передал чувства, которые Ямамото испытывал чуть ли не с рождения, его не на шутку
испугали.
Но на заданный вопрос ему так и не отвечают.
— Вижу, что ты не ожидал, — цокает пианист. — Расслабься, мне просто было нужно кому-то пожаловаться. Или на ком-то отыграться. А ты удачно попался под руку. Надеюсь, твои психологические травмы в порядке? Хотя стой, мне ведь срать.
— Такое понятие как тактичность тебе явно не знакомо, — подводит итог Ямамото и всё-таки усаживается рядом на парапет, свешивает вниз ноги и подмечает, какими же огромными кажутся его собственные — на фоне тощих ног Гокудеры. — Хотя ты прав. За исключением того, что спасать я не собирался.
— И снова удивляешь, — щёлкает пальцами пианист. — Бля, прости, но не думал, что заведу разговор с незнакомым человеком. Но ты какой-то даже интересный. Не бесячий. Ты маньяк?
— Ага. За твою голову назначили круглую сумму, вот и пришёл по твою душу, — решает поддержать Ямамото.
— Неплохо, но тогда, скорее, киллер, — поправляет Гокудера.
Чуть погодя, всё-таки рассказывает причину побега:
— Я перестал чувствовать удовольствие от игры. Да, такое тоже с нами,
одарёнными, случается, представь себе и не смотри на меня так удивлённо, — Ямамото тут же отводит взгляд и продолжает внимательно слушать: ему, незнакомцу, — и доверяют такие подробности. Да, он сам об этом спросил, но думал, что ответа так и не дождётся, поэтому уже почти смирился.
Гокудера продолжает:
— Начал замечать за собой гораздо раньше, что, кажется, сдаю позиции. Поэтому и взял годовой перерыв. Новую концертную программу составил из невышедшего, потому что требовали, постоянно наседали с этим. Но, когда мы проводили генеральную репетицию, всё скатилось по наклонной. Вниз по социальной лестнице, знаешь? Понял, что мне не нравится абсолютно ни-че-го. И попросил хотя бы перенести, сдвинуть. В итоге, разругался с организаторами, и, поскольку они не пошли мне на встречу, решил, что тогда пошли они на хуй. Конец.
— А ты с характером. Прям рок-звезда, а не пианист.
— Это шоу-бизнес, детка. Отвратительная пытка, — пожимает плечами.
Они какое-то время сидят молча, каждый думает о своём; Ямамото пытается переварить услышанное, сделать для себя выводы. Впрочем, по щелчку пальца ничего особо не меняется. Он не избавляется от внутренней зависти, затаённой обиды, чувства собственной ничтожности, беспомощности, но всё-таки
что-то в нём откликается после истории Гокудеры.
Известный пианист сбегает с собственного концерта, потому что понимает — его ген перестаёт быть ему полезным.
Известный пианист может продолжать качественно и хорошо выполнять свою работу, в силу того же опыта, но результат вряд ли его устроит, поскольку общество выжимает из него все соки и требует больше, лучше.
Гокудера не может больше, лучше. Гокудера выгорает, перестаёт получать удовольствие от процесса, замыкается в себе и желает, чтобы о его успехе позабыл весь мир, просто взял и оставил его в покое. Ему будет сложно восстанавливаться, заново входить во вкус и испытывать тот трепет, с которым он только начинал писать музыку, уверенно выступать с ней, презентовать всем тем неравнодушным к искусству людям.
— Тебе придётся что-то сказать, когда ты вернёшься.
— Кто сказал, что я вернусь?
— Вернёшься, — твёрдо кивает Ямамото. — Так что скажешь?
—
Одарённые люди — всё ещё, в первую очередь,
люди, которые имеют свойство уставать и забивать на всё болт? — предполагает Гокудера, после чего тихо посмеивается и вздыхает. — Я не знаю. Ничего говорить не стану. Пресса всё сделает за меня. Слушай, ты же шёл куда-то. Составить тебе компанию?
Ямамото вдруг улыбается, вспоминая, что, вообще-то, да, он ведь действительно шёл помогать отцу в ресторанчике.
— Тебе нравятся суши?
