Снежинки

За скрипом двери только вой ветра – ледяного, колючего, не щадящего никого на своём пути. Ветра, что подгоняет на этом самом неведомом пути снежинки – совсем не те, которые называют пушистыми, серебряными или танцующими – ведь они отравлены густым ядовитым дымом и отчего-то именно сейчас кажутся наиболее смертоносными. Нападут так скопом на одинокого прохожего, да и накроют с головой, отравляя душу, тело, покрывая его тонким, но прочным слоем льда, который, разбившись, воткнётся градом осколков в сердце. Больно не будет – ведь на них воцарится пустота, сместив боль куда подальше, и потянется своими тёмными руками вглубь, добивая окончательно. Да, больно совсем не будет. И Челябинску не больно. Екатеринбург не закрывает за собой дверь – ведь она во всём подъезде старого дома одна-единственная, что ведёт на крышу, что соединяет тёмные, прокуренные лестничные пролёты с таким невероятным местом. Откуда по ночам так по-особенному мерцает огнями город, откуда можно видеть самые красивые во всём Южном Урале созвездия, и куда Юра убегал чуть ли не при каждом удобном случае. Называл «своим тайным местом», да вот только… Под ногами хрустит снег, когда Екатеринбург осторожно, будто боясь спугнуть, идёт к одетой в чёрное поникшей фигуре на самом краю крыши. «–Снег хрустит, потому что у снежинок ломаются позвоночники! Юра заливается хохотом – шутка кажется ему смешной, а Костя только вздрагивает.» Снежинкам ведь не больно – они не живые. А Юра живой, но боли тоже почему-то не чувствует. Костя становится рядом и опирается на бывшие когда-то чёрными облезлые перила, смотрит вниз – довольно высоко. Подскользнёшься да упадешь – костей потом не собрать. –Спасибо, что пришёл. У Юры голос тихий, хриплый, но ровный – и это настораживает. Взгляд отрешённый, когда он смотрит куда-то вдаль, через летящие с ночных снежных туч ледяные хлопья. –Я не могу оставить тебя в таком состоянии. Челябинск только понуро кивает, упираясь лбом в обшарпанное ограждение. Снежинки тысячи и тысячи метров пролетают, не разбиваясь и не ломая кости. Люди почему-то так не могут. Хрупкие, аж злость берёт. Юра же думает, что его полёт ещё не закончен, но конец вот уже близится – поэтому и не больно. Но это временно. Екатеринбург не понимает сейчас – пьян Татищев, или нет. Наверняка напился – вполне свойственно, да только зачем – ведь пьянит боль, а холод с ледяным ветром отрезвляют, закрывая в сердце ходы не только для печали, но и для всего остального. Запечатывают наглухо и закрывают ледяными замками. Не боли, сердце, только не боли. Челябинск едва усмехается. –Что… Она тебе ответила? –Что уже любит другого. И шансов у меня нет. Совсем. Костя стискивает зубы. Ох уж эта злодейка-жизнь, почему-то именно их не щадящая. Он знал, прекрасно знал, по кому вздыхает Пермь и на кого бессильно злится Челябинск – их троих сковало в лёд и убивало медленно самое прекрасное и жестокое в мире чувство. И ничего ведь с ней не сделаешь – остаётся только довериться. Плыть по течению. В конце концов… Чьё-то сердце окажется разбитым. Екатеринбург согласился бы отдать в жертву своё собственное – но оказалось, что судьба отнюдь не так милосердна. –Я всегда буду рядом с тобой, знай, и всегда тебя поддержу. –А я не сомневался. Юра отодвигается от края, ровно настолько, чтобы хватило места просто разлечься на заснеженной крыше, свободно вытянув ноги. А затем постукивает ладонью по месту справа от себя, и Костя практически слышит Юрино немое «сказал же, что рядом будешь, так будь». Судьба велит последовать его словам, а ей Екатеринбург отказывать не смеет. Мириады и мириады снежинок, летящих сверху откуда-то – это, всё-таки, безумно красиво. –Кать, скажи… – Челябинск кашляет как-то совсем смущённо, но Уралов внезапно понимает кое-что, наверное, очень важное. Пьяный. Просто до ужаса сильно. –Ты как думаешь? О ком Аня говорила? У Екатеринбурга сердце будто схватывает какими-то ледяными тисками, и горло стягивает – дышать не получается. Сильнее всего он боялся этого вопроса, больше всего хотел не слышать его хотя бы сегодня. –Юр, не думай об этом, пожалуйста. –Он, наверное, самый лучший в мире, да? – Челябинск протягивает руку вверх, снежинки пальцами ловит, а взгляд Костин цепляется за разбитые костяшки. –Раз она так влюбилась? Он на его разбитые руки, на которых будто повисли призраками не успевшие пролиться слёзы, боль, кровоточащие и царапающие что-то живое острые края разбитого сердца – на всё это он смотреть не может, ну невыносимо. «Самый лучший – это ты, Юр. Самый лучший во всём мире.» В сердце и любовь, и боль, и нежность – всё вместе, всё воедино смешалось и заполнило всю душу, все её потаённые уголки. Костя его любит, любит до ласковой, тёплой улыбки и жгучего чувства боли, и это… Мысль резко обрывается, когда Челябинск вдруг двигается ближе и ложится набок, уткнувшись лбом в чужое плечо. Уралов успевает разглядеть на лице решительность – пьяную, глупую, даже страшно. –Ты такой хороший, Костян, – грустно улыбается Юра, поднимая взгляд. –Вот был бы ты девчонкой… Наверное, мы могли бы с тобой встречаться. И всё у нас было бы хорошо… Бред. Его голова всего лишь отравлена алкоголем и печалью, вот и несёт ерунду какую-то. В жизни бы так не сказал, даже не подумал бы, и Екатеринбург старательно пытается в этом себя убедить, отвлекаясь на снежные вихри. Холодно. Юру в квартиру отвести надо – замёрзнет ведь тут наверняка. –Пойдём отсюда, Юр, замё… Татищев вскидывает руку и приобнимает Костину шею, давит даже, не давая встать. Смотрит с возмущением, а Екатеринбург в этом взгляде видит вполне отчётливое «Я не договорил». –Я вот думаю, – Челябинск вдруг на шёпот переходит, – поцеловать я тебя хочу, Костян. –Ты же пьян. Екатеринбург тяжело сглатывает, а Юра лишь хмыкает и прикрывает глаза. –Возможно, – Челябинск всё продолжает улыбаться. Всё вместе это – и улыбка, и разбито-равнодушное выражение лица, которое она сменила – почему-то очень пугает. А потом… Челябинск действительно целует его – в щёку, почти в уголок губ, и это, наверное, самое восхитительное и пугающее из всего, что Костя чувствовал за всю свою жизнь. За эти долгие годы, когда он от своего лучшего друга прятал в самых далёких уголках души страдания от всего, что невзаимно, он даже близко похожее на это никогда не испытывал. Внутри рвёт и мечет адская сладкая боль, и Екатеринбургу сейчас больше всего хочется ответить на поцелуй, продолжить. –Перестань. Нам идти надо. Вставай давай. Уралов приподнимается на локтях, помогает другу сесть и встаёт сам, стряхивая с куртки налетевшие сверху снежинки. Челябинск, однако, вставать не спешит – всё так и сидит, как посадили, запрокинув голову наверх. –Ты же хотел этого, – произносит он, подставляя лицо ледяным снежным комьям. –Или тебе даже свои чувства не жаль? Костя замирает, ощущая, как что-то в груди рвется или лопается – какая разница? Главное, что резко и невыносимо больно. Снежинки продолжают лететь вниз сотнями тысяч заострённых игл, и, кажется, этой ночью будет разбито далеко не одно сердце.