кофемашина

Замигает свет -- KENTUKKI

однажды покоряя мир - покорил тебя

      Трудно работать, когда фантом рыжеволосой макушки постоянно появляется где-то на горизонте событий, заслоняя собой вообще любые мысли. Еще сложнее работать, когда Хазин из ФСКН садится на край стола Грома и насмешливо откусывает большой кусок яблока, у этого человека в принципе любое действие получается с ноткой упрека и вызова – Гром еще помнит.       – Слушай, у вас тут всегда такой тухляк?       Гром старается на парня внимания не обращать, только еще раз просматривает документы с выразительными черными буквами на первой странице: «Разумовский Сергей». Гром уже давно не читает, что там ниже, просто всматривается в имя и фамилию, еще и еще, будто это поможет решить очередную головоломку.       От Хазина действительно голову ломает. Их отдел поместили этажом выше, но сыночек кого-то там вышестоящего все время бегает к ним, дабы потешно осмотреть всех с высоты своего поста. Даже Прокопенко как-то осмотрительно поглядывает на этого самоуверенного болвана.       И Хазин был бы плохим ментом, если бы не заметил, куда Игорь постоянно смотрит, совсем не на него – странно. От этого волнительно, будто очередной квест, который нужно пройти, очередная учебная тренировка, какие Петя с успехом проходил. Только вот темно-синие глаза со странички дела пристально глядят на него, Разумовскому даже не надо быть в здании, чтобы уводить у него Грома – и от этого как-то совсем плохо. Сложно держать себя в руках, когда какой-то тощий задрот (миллиардер на минуточку) пытается увести самый сладенький кусок торта в этой дыре, куда его засунуло управление. Хазин думает, что никто не удивится, когда найдет пару мешочков (может, лучше чемоданов) в квартире (или офисе) такого человека. У Хазина голова совсем отключается. А ведь они с Громом уже давно просто коллеги. Настолько просто, что Игорь, кажется, аккуратно удалил из своей жизни воспоминания о волосах Пети в его пальцах, о том, какой он чудесный и милый наедине – оставил только напускную неприязнь. Петя не дурак, знает, что он ему всю картину мира подкосил, он после Хазиновщины к себе и на метр никого не подпускал, не то, что глазами искать в толпе рыжие волосы, а тут…       – Дубина, – прислоняется к столу бедрами Петя и смотрит внимательно в два зашуганных глаза под тонким стеклом очков, – а Игорь, кхм, майор Гром, че постоянно к Разумовскому этому таскается?       Димина озадаченность быстро сменяется хитрой улыбочкой, которой Петя податливо проникается и приближается к незадачливому парнишке – кого-попало в отдел набрали, думает Хазин про себя, но в лицо Диме мило (даже слишком, Дубину кажется, что у лейтенанта ФСКН невзначай лицевой нерв защемило) подмигивает.       – Игорь, кажется, вышел на след этого маньяка, который через «Вместе» трансляции ведет.       Пете, откровенно говоря, похую, что у них тут в этом Петербурге происходит, в их чистенькой, вылизанной Москве такого говна нет и не будет никогда, поэтому он натягивает уголки губ еще дальше и по-приятельски закидывает руку Диме на плечи.       – А личных каких-то интересов у майора не отмечалось?       – Ну разве, что к Юле…       Что еще, блять, за Юля.       – Какая Юля?       Диме становится некомфортно под тяжелой рукой такого не тяжелого на вид Хазина, поэтому он ловко выбирается и подходит к старенькой кофемашине, которую Игорь раз за разом безуспешно чинит. У Димы в голове проносится какая-то яркая мысль, касательно этих расспросов, и, судя по задумчивому лицу Хазина, устремленного куда-то в сторону Игоря, не такие уж эти мысли абсурдные. Дубин хмыкает своей проницательности. Про Разумовского не понял только тупой, а Дима никогда тупым не был. Наивным, робким, да, но не тупым, и уж тем более не глупым.       Игорь в этот момент счастливо закидывает свои листочки в картонную папочку, накидывает затертую до дыр куртку и отправляется веселенькой походкой «по особо важным», не забыв кинуть на прощание пару издевательских шуток коллеге за соседним столом. Петю он старательно не замечает, а Петя помнит, что эта самая куртка ему велика, а одеколон у Игоря приторно-резкий, не отмывается неделями, да и нет в этом необходимости, когда каждый вечер засыпаешь в его объятиях – от этого воспоминания предательски сводит горло, а от этого взгляда, искрящегося в предвкушении встречи, тошнит, как, впрочем и всегда: кофе в Питере и правда отстойный. Не его плечи он будет целовать, не на него он будет смотреть этим туманно-влюбленным взглядом, в котором тонешь, который тебя от всего мира спасает.       Дубин щелкает у Хазина перед носом, осторожно, боясь потревожить эту нервную хаотичную фигуру.       – По башке себе пощёлкай, – резко говорит Петя.       Он наливает в темно-синюю кружку горький кофе, который он в себя не вольет, но, чтобы уж совсем не казаться помешанным, периодически наливает себе, будто за этим сюда и ходит, совсем не за сердцем, которое он безжалостно разъебал несколько лет назад. Надо бы поставить нормальный кофейный аппарат сюда, – думает Хазин, – и Игорю приятно будет, – от этой мысли в груди теплеет.

//

      Серёжа всегда приветливый, отзывчивый, несмотря на свою замкнутость, открыто и прямо говорит с Игорем – Игорю с ним хорошо, а это чувство он испытывает далеко не с каждым и не всегда. Игорь искренне ненавидит этот период, когда человек нравится тебе весь, от кончиков рыжих волос до дурацкой серой футболки с отсылкой на какие-то свои задротские замашки. Игорь чувствует себя с ним глупо, будто вторгся в чужой мир, отличный от него, в мир серо-голубого одиночества, такого нежного, что Игоря удерживает от желания кинуться на него и защитить дырявой курткой от холода только адекватность, которая, итак, уже трещит по швам. Впрочем, он догадывается, что не у него одного такое желание есть – сраный Волков следует протоколам, и всегда где-то поодаль. Игорь про него всё знает, только вот единственного, самого важного, знать не хочет.       Увидеть Петю, сияющего золотом, у себя в отделе, в крепости, которую он старательно выстраивал все свои годы, было скорее болезненно неприятно, чем неожиданно. Он скидывает бежевое пальто на чей-то стол и уверенно шагает, входит в его жизнь безумным вихрем, будто так и надо, будто только его он и ждал все это время. И ведь ждал. И даже унизительное расставание не отбило у Игоря это сладостное чувство любви ко всем маленьким пакостям, которые Петя не уставая творил; он любил его худобу, его рёбра, соблазняюще торчащие из-под объемной Игоревой футболки, его безумную улыбку, и в тот же миг его милую хрипотцу, когда в два часа ночи, он жался к его плечу и тихо-тихо говорил:       – Люблю тебя, Громик.       А потом Петя ушел. Поднялся в Москву по карьерной лестнице. И всю радость и гордость убивает его жесткое:       – Нахуй ты мне там не нужен, пойми.       То, что Петя в этот же вечер напивается до бессознательного состояния, чтобы заглушить отчаянно рвущееся наружу неприятие к самому себе, Игорь не знает. Игорь выкидывает новенький смартфон в серебристом чехле со значком молнии посередине в Неву, - сколько всего утаила эта река в себе, - и бессовестно забивает на все «висяки», с которыми он никак не может разобраться уже который месяц. Петя как-то умудряется ловить банду за бандой, раскрывать все наркопритоны их города, Игорь только с восхищением и любопытством наблюдает.       Петя красивый. Как бы странно ни было оценивать мужскую красоту, но именно таким липким, однозначным красивый он думает о нем, когда тот остается в участке на долгие шесть ночных часов, доделать какие-то документы. Вторая половина кровати без него пустынная, неправильная, выбивающаяся из рамок привычного. Не любить Петю Хазина для него как-то странно, непривычно, не так, как должно быть на самом деле, поэтому, когда он бессовестно залипает на Разумовского в белой рубашке, на его ключицы и тонкие запястья, приходится несколько часов бездумно сидеть в своей полуразрушенной (как и вся жизнь) квартирке. Спустя столько отторгающего равнодушия ко всем окружающим, только эти темно-синие глаза, водопады морские, вдруг что-то в нем расшевелили – странно, почти приятно. И он озаряется надеждой, что не все в нем Петя отобрал и оставил себе в качестве памятного сувенира.       Только вот… Серёжа так напоминает ему Петю. Петю без света софитов и беленькой репутации, Петю, который нежится в его объятиях утром и крепко целует перед уходом, Петю, который не боится признаться в своих слабостях. Сквозь черты Серёжиного лица проступают Петины, так отчетливо, что у Игоря кружится голова.       – Эм, все хорошо? – спрашивает Серёжа, занося руку над столом-панелью.       – Да-да, – Игорю от собственной догадки так тошно, что он старается поскорее убраться из роскошного офиса Разумовского.       К тому же, от жадных взглядов Серёжиного телохранителя и правда стоит держаться подальше. Игорю хватает таких взглядов в участке. Он всегда был наблюдательный. А не заметить потемневшие, и без того карие, глаза Пети было как минимум глупо, как максимум приятно.       Он возвращается обратно. И, приметив у входа Хазина с сигаретой в зубах и блядской улыбочкой на губах, у Игоря непроизвольно сверлит в голове от одной единственной мысли – как же он по нему скучал.       – Ну что, расколол свою рыжеволоску?       – Тебе-то что, - он старается говорить своим низким, недовольным голосом, но получается совсем другое – с ноткой флирта и интереса.       И Петя понимает – оттаял.       – Да просто.       Петя бросает окурок на асфальт, но после недовольного Громова взгляда поднимает и выкидывает, куда положено, приподнимая руки, как подозреваемый.       – А у меня для тебя сюрприз, кстати.       Игорь не успевает спросить, что за сюрприз, и какое отношение это имеет к нему, как замечает новенький аппарат на привычном месте старой развалюхи.       – Это…       – Офигенный капучино, – довольно отхлебывает Дубин, подошедший откуда-то сзади.       Петя самодовольно ухмыляется и садится на стол Грома – как что-то обычное, без чего Игорь уже жить не сможет. И он смотрит в это прекрасное, красивое лицо, с россыпью веснушек на остром носу (которые сразу делают его младше, чем он есть), на губы с привкусом вишневой сигареты, которые он без зазрения совести курит, и не понимает, как он дышал с ним, как не задыхался от любви, которую готов был отдавать и отдавать ему. Оставить бы все это в прошлом: Москву, повышение, разногласия, и сохранить только дни, проведенные вместе в кровати, дни, когда они пили кофе, приготовленный мастерскими руками Пети…       – Тебе сделать? – от такой искренней заботы у Дубина немного рушится шаблон, и он отчаливает, пока еще чего не разрушилось. – Капучино.       – Да, не откажусь, – Гром стягивает куртку, кидает на спинку стула, и наблюдает за необыкновенно довольным Петей.       Игорь думает, что в этот раз он его в Москву без боя не отпустит. А Петя сопротивляться и не станет.