This do I swear

Чтобы почувствовать что-то неладное, насторожиться, вскочить, наконец, замереть у окна, будто с горечью всматриваясь в разделившую их бесконечную тёмную стену пространства, потребовалась всего пара секунд. Её голос дрожал — как, наверное, ещё никогда на его памяти, даже когда она всем сердцем волновалась о нём, ища любые возможные пути и способы для трансплантации. Её голос срывался на ломкий, болезненный шёпот, как если бы вся её жизнь просто рухнула в один миг. Он так отчётливо слышал её слёзы, страх, боль, отчаяние, какую-то всепоглощающую пустоту внутри, словно и не было никакого отъезда и расставания, никакого расстояния между ними. — Что случилось? — наверное, ему следовало понять это раньше, наверное, она просто скрывала своё состояние в моменты его прошлых недолгих звонков, но всё беспрерывно наваливалось, как снежный ком, наверное… — Он… Алеников мёртв. Он, если честно, не сразу смог осознать. Её беспредельно измученный, охрипший голос доносился словно сквозь толщу воды. Нехорошее чувство, что так говорят лишь об утрате кого-то по-настоящему близкого, отозвалось в сердце только на долю секунды. — Я… мои соболезнования, Ир, — он нахмурился, очень стараясь найти в себе искренность и разделить её боль, но на самом деле не чувствовал ничего. Жизнь могла преподнести человеку любые сюрпризы — уж как хирург, проработавший сколько-то времени в неотложке, он так хорошо это знал, — и сейчас его совсем не интересовало, какая трагедия так внезапно и неотвратимо настигла Аленикова. Но он должен был её поддержать. — Как это произошло? Она, кажется, просто вздохнула в попытке глотнуть воздуха, в попытке найти в себе какие-то силы… — Это я… виновата, — ответила только спустя минуту. Всё ещё приходилось с тревогой ловить каждое её слово. — Я… я толкнула его, и он упал, — кажется, на другом конце связи билось её сердце. Он только бесцельно считал эти удары, не до конца понимая, кому они принадлежат. — Г-головой об батарею, вот просто упал и… Она не могла больше говорить; он сейчас должен был просто обнять её, но он находился за чёртовы тысячи километров, и что толку было в том, что он так ясно ощущал всё, что она чувствовала, если на самом деле он оставался для неё только голосом, не способным ни прикоснуться, ни защитить, ни хотя бы увидеть?! — Успокойся, пожалуйста, — он постарался сказать это с мягкостью. — Я тебя слышу. Спустя мгновение она заговорила чуть твёрже: — Вот так, понимаешь, он жил, чувствовал, верил, дышал, а потом всё… закончилось в одну секунду. Н-нет, он не сразу… его привезли в Склиф, и его оперировал Брагин, — но её голос звенел от слёз, и, наверное, именно в этот миг он окончательно принял решение, слыша её молчаливую, невысказанную просьбу в каждом её слове. — Там возникли осложнения… никто ничего не смог сделать. — Почему он… почему ты толкнула его? — может быть, каким-то образом он сумел безошибочно уяснить самое главное. Может быть, причина такого её состояния крылась не совсем в том, что она потеряла родного, любимого человека; и пускай это звучало без всякого уважения к памяти умершего, плевать, — если это действительно было так, тогда было самую малость легче. За окном расстилалась глубокая ночь. Наконец он зажёг свет и включил ноутбук, будто это не требовало никаких отлагательств. — Мы… мы поссорились, — он будто наяву увидел, как она качнула головой, — сильно поссорились, и… но это совершенно неважно. Он… вчера он был здесь, это было секунду назад, а теперь его просто нет, и у меня остались все его вещи, наверное, нужно кому-то их передать, нужно кому-то сказать, и если бы только не было этого дня… Я просто не знаю, что с этим делать, Ген. Я… я не знаю. Она словно не говорила о чём-то ещё — о чём-то, что отдавалось очередной волной боли в её голосе, но сейчас все подробности правда отходили на второй план. Где-то на грани сознания билась мысль, что, наверное, даже в самой ужасной ссоре нельзя вот так оттолкнуть, ударить человека, если от него не исходит никакой угрозы, если ты любишь его, а не пытаешься защититься, однако всё это следовало обдумать позже. — Постарайся уснуть, — сказал он что-то совсем очевидное, но сейчас это было для неё первостепенно. — Если это случилось — наверное, так было нужно, ты только себя не вини ни в чём. Она сухо, болезненно рассмеялась в ответ. Нельзя было услышать этот короткий, надрывный смех и остаться спокойным, и он, прикрыв глаза, выдохнул, почти не обращая внимания на собственную боль, почему-то так сильно разгоревшуюся в груди. Вот уж что сейчас на самом деле не имело никакого значения. — Не вини себя… — совершенно безлико, рассеянно повторила она. — Знаешь, может быть, это мой крест — быть в ответе за судьбы Алениковых. Ведь он мне говорил, что… что это я виновата, когда его сын умер, а теперь… — Ир… — Я пытаюсь понять, что… что надо просто жить с этим научиться. Принять, свыкнуться, отпустить, что угодно, а я… я не знаю. Я не могу. Не могу вот так просто забыть, что своей рукой… Закрываю глаза и его вижу. — Я приеду, Ир, — наконец проговорил он, параллельно просматривая билеты на самолёт на ближайшие дни. — Дай мне буквально несколько дней закончить с делами, и я приеду. Это было единственно правильным — нет, это было единственно возможным решением, выбором, способом дать ей хотя бы немного сил. Он — уже — подсознательно понимал, что ему не нужно искать билет в обратный конец. Даже если с карьерой не сложится и отец выставит в очередной раз — и пусть, но он будет с ней, сколько она будет в этом нуждаться. В конце концов, может быть, если бы он не оставил её… Какое-то время они оба ничего не говорили. Между ними стояло так много всего, что едва ли позволило бы стереть неудавшиеся страницы и — в который раз — начать сначала, но даже спустя столько недопониманий и обид, спустя все эти тридцать с лишним лет что-то раз за разом подталкивало их к тому, чтобы вновь возвращаться друг к другу. Судьба? Или, может, само его сердце, которое и билось-то только благодаря ей? — Спасибо, — сказала она совсем тихо, и он словно увидел в её потускневшем, едва живом взгляде признательность. Иллюзия рассеялась спустя мгновение. Может быть, чтобы попробовать снова — наконец сделать то, что он должен был сделать гораздо раньше, — достаточно было лишь… — Я буду рядом, Ир, обещаю, — наверное, ему стоило бы сказать что-то совсем другое, наверное, он испортил всё до такой степени, что уже нельзя было ничего переиграть, но если это могло помочь хотя бы немного — он мог к ней вернуться. Вернее, он знал, что вернётся: билет уже был оплачен, назавтра он сообщит о своём увольнении и постарается вылететь в ближайшее время. «Я приеду как можно скорее». Сожаления, грусти ли или тоски не было, несмотря на то, что здесь, в Израиле, он был принят как руководитель уж куда теплее, нежели тогда в Склифе, волей Аленикова назначенный на её должность. Он слабо улыбнулся той мысли, что, когда между ними всё наладится, он как-нибудь скажет ей: он приехал так скоро вопреки их договорённости, потому что по ощущениям за время этой разлуки уже давно прошло тридцать лет, если не больше. — Спасибо, — повторила она. — Для меня это важно, правда. «Я буду тебя ждать». — Я знаю. И только когда они попрощались, когда и здесь, и в Москве давно начался новый день, он наконец вспомнил, что так её и не поздравил, — ведь он хотел вечером, чтобы они могли, как он думал, нормально поговорить… А сейчас она наверняка только-только уснула — если ей всё-таки удалось провалиться в сон, а не кошмар, — так что, конечно, он не хотел тревожить её уже под утро. «С днём рождения, Егорова», — написал он после недолгих раздумий, хотя отчётливо понимал, чем обернулся для неё этот день, этот день, который должен был принести счастье. Она — он не мог видеть — мягко коснулась экрана, когда тот засветился его отправленными вдогонку словами, и ещё несколько долгих минут не отводила от него взгляда. Ночь сменялась рассветом.