кролик

Мой маленький кролик, Рисуй и будь осторожен. Они же все знают, Что ты тут главный безбожник. пачкасигарет — кролик

Хёнджин несколько раз проходится утюгом по рукавам кителя, будто до сих пор видит на нём складки. Форма школы при церкви выглядела довольно официально. Время только четыре утра, но волнение уже пробралось сквозь кожу и проникло в самые потаённые кусочки души. Он достаёт пачку мальборо, бывшего бонда, из своих спортивных штанов, вытаскивая одну сигарету. Вставляет её между губ, прикуривая. Бензиновая зажигалка древняя, с какой-то гравюрой на металле. Дым распространяется по комнате, оставляя характерный запах. Хёнджин даже не боится, что в любой момент внутрь могут зайти его родители и отругать. Страшнее признать то, что завтра он возвращается в ненавистную собой школу. Туда, где попы и монахини будут бить за каждую провинность, заставлять стоять коленями на гречке и горохе до того момента, пока он не врастёт в тебя. Всё это было лишь из-за одних объятий, что же будет, если они узнают о том, как прошли его каникулы. Сейчас Хван набирает наизусть заученный номер своего «друга», которого в телефонной книжке ласково записал «безбожник». Смеётся, когда после двух гудков на той стороне слышит тяжёлый вздох, хотя сам знает, что Минхо улыбается. Предлагает встретиться, всё равно на раннее утро, главное увидеть объект своих воздыханий, и не только их. Слышит, как на конце провода потягиваются, скрипит кровать, а потом смотрит в окно. Уже брезжит рассвет, солнце выходит, красным цветом оповещая Хёнджина о своеобразном конце. Доглаживает свой китель, сбрасывает звонок и одевается. Думает, будто чёрная кофта и джинсы исправят его недосыпание. Только на внешний вид это никак не влияет. Доходит до места встречи Хван под давно известную себе композицию «Afraid», сжимая ладони в кулак, тем самым оставляя на них лунки от ногтей. Смотрит по сторонам на перекрёсте и не ждёт, пока загорится зелёный цвет, шагая вперёд. Перед собой видит юношу, что лицо прячет в старой, потасканной временем, куртке. Хёнджин смеётся, вытаскивая из ушей беспроводные наушники, и обнимает его. Минхо, кажется, только этого и ждал. Они прижимаются друг к другу, как змеи в брачный период. — Ты всё-таки пришёл. — Шепчет Хёнджин, смотря ему в глаза, руками проникая в карманы его куртки, согревая там ладони. Ли делает то же самое, тем самым становясь с ним одним целым. — Я не рассчитывал на это. — Как я могу не прийти к своему кролику. — Минхо носом убирает прядь волос с лица Хвана, аккуратно прикасаясь своими губами к его губам. Это быстрое действие является одним из главных запретов в их школе. За такое били розгами, ставили коленями на горох, оставляли гематомы по всему телу. Их любовь — главный деймос для всего мира. Они стоят недолго, смотрят друг на друга, ищут что-то странное и непривычное. Минхо намекает на то, что завтра Хёнджину придётся перекраситься в чёрный, чтобы ктитор не приставал, тот лишь смеётся в ответ. Эта невинность такая прекрасная, что заставляет слёзы хрусталем падать со щёк и разбиваться о холодный асфальт. В это утро они раскаиваются друг перед другом, молятся, чтобы этот год стал последним в их бескрайних мучениях.

***

Хёнджин зарывается в свои чёрные волосы, поправляя причёску. Рядом с ним одноклассник уже долгое время рассказывает о том, как хорошо провёл время со своими родителями и лучшей подругой, скорее всего, ждёт такую же историю от Хвана, но получает эгоцентричное молчание. В контексте обучения, Хёнджин был лучшим из лучших учеников, знал о том, о чём другие даже подумать не могли. Религия также пестрила великолепными знаниями. Стихи, строки — всё было заучено до той степени, что отлетало от зубов при первом вопросе. Делал он это лишь ради того, чтобы пораньше освободиться, не писать тесты с повторяющимися вопросами, которые терпеть не мог. — Хён, ты в порядке? — Вежливо спрашивает Феликс, пару раз тыкая того в плечо. Хёнджин немного отходит, проверяя уведомления на своём телефоне. Не видит ни одного желанного, поэтому просто отключает его и убирает в сумку. — Минхо опять не отвечает? — Ага, позвонит, наверное, как приедет. Минхо не звонит. Не сегодня, не завтра. В школе Хёнджин его даже не видит, будто тот исчез с лица земли, оставив от себя лишь последний поцелуй. Монашки начинают обходить его стороной, будто боятся. Даже лучший друг встречается с ним только на обедах и перед сном. Смотрит на него испуганным взглядом, будто провинился. Хёнджин проворачивает несколько раз одну и ту же махинацию: поздно вечером он не закрывает окно после проветривания, а вылезает через него на улицу, сбегая во внутренний двор школы. Всё ищет и ищет своего возлюбленного, несколько раз обходит вокруг рощи, потом сквозь неё. Исследует все возможные ходы, но не выдерживает эмоционального натиска и засыпает. Будят его солнечные лучи, бьющие в глаза и молодая монахиня, поливая водой с кувшина. Он отмахивается, пытается спрятаться от капель, зарываясь с лицом под ночную рубашку. Всё же не выдерживает и открывается, сталкиваясь взглядами с девушкой. Хёнджин невольно стонет из-за боли в спине, тянется на земле, понимая, что одежда испачкана травой, а рукава местами порваны, видимо во сне зацепился о корень дерева. Монашка поднимает его с земли, помогает убрать грязь с рубахи и брюк, протягивает кувшин, в котором ещё осталось немного воды. — Я не хочу. — Хёнджин улыбается, вежливо отказываясь. — Тебе нужно попить, директор ждёт твоей явки. Он сам не понимает, когда оказывается в небольшом кабинете, со всех сторон окружённый ктиторами и монахами. За столом сидит мистер Чон, мужчина поправляет очки, кусает нижнюю губу, пытаясь сравнять дыхание, но Хёнджин видит каждый жест, кажется, что смотрит сквозь оболочку прямо в душу. Вспоминает каждое наказание со стороны этих людей, каждый удар кнутом по ладоням, по запястьям, по спине. Помнит, как колени безумно болели от стояния на горохе и чечевицы, в тот момент Хван даже поклялся, что лучше отсосёт Минхо раз десять за день, чем простоит ещё час на этих шариках. — Думаю, ты догадываешься, почему здесь? — Директор Чон встаёт, берёт свой костыль и внимательно разглядывает лицо Хёнджина, тот лишь усмехается. Его загнали в угол — бежать некуда. Если будут бить, то пусть лучше забьют до смерти, но вместо удара, чувствует дыру в своей груди. Будто свеча, которую так долго хранили, прятали от воды и ветра, потушили простым касанием двух пальцев. — Ли Минхо погиб, вчера состоялись его похороны. Почему-то Хван не верит, не может поверить, ведь ему бы сказали. Его родители, господин и госпожа Ли, хоть кто-то должен был сообщить. Руки смыкаются в кулаки, а взгляд холоднеет, становится стеклянным, будто ничего не произошло. Всё происходящее — большая ложь. Никому нельзя доверять, один раз он уже поверил — рассказал одной из монахинь про свою любовь — и получил наказание, с него хватит. Ладони трясутся, когда директор протягивает кулон в форме креста, покрытого лозами, который Хёнджин когда-то купил для Минхо, на его день рождение. Долго бегал в поисках именно такого, который будет значить то, что религия устарела и не имеет никакого смысла в их жизни. Нашёл и подарил, с того дня Минхо его так и не снимал, всё время носил при себе. Взгляд Хвана теряет фокус, голова начинает кружиться, а к горлу подкатывает ком, который находит выход в смехе, тихом и больше похожим на усмешку. — Да вы блять издеваетесь? Не смогли заставить разлюбить, так сразу разделить решили? Не верю я! Никому здесь не верю. — Он хватает икону со стола директора, смотрит на неё несколько секунд, а потом достаёт из кармана свой перочинный нож, за носку которого грозит избиение прутьями. Хёнджин больше не ждёт, больше не пытается строить из себя святого, который в первую очередь падает к богу в ноги, а потом идёт целоваться с каким-то пиздливым мальчиком. Полотно иконы оказывается наколотым на лезвие ножа, проткнутым насквозь, как и его сердце. — Лучше сгореть в аду, чем видеть, как Бог своего сына обрекает на страдания. Его ловит ктитор, стараясь задержать в помещении хотя бы на секунду. Всем плевать, что сейчас произошла очередная выходка, из-за которой его должны благополучно исключить. Неожиданно для себя, Хёнджин теряет сознание и просыпается уже в комнате. Его не связали, просто окружили иконами и кувшинами со святой водой, на тумбу поставили свечи, стакан молока и кусок хлеба. Напротив, в своей кровати, Феликс читает какую-то книжку, не похожую на библию. Хван поднимается на кровати, смотрит вокруг и глотает вязку слюну, останавливая свой взгляд на друге. Тот аккуратно убирает книгу, чтобы не задеть ничего и не сломать, выдыхает и отводит взгляд. — Минхо правда умер. — Хёнджин в этот раз просто шмыгает носом, из-за сна на улице он простудился. Ёнбок складывает руки на груди, пытаясь подобрать слова, в полутьме его лица особо и не видно, но догадаться, что он плачет, можно и по голосу. — Я был на похоронах, тебе говорить не хотел. Это больно.

***

Следующие три дня Хёнджин не выходит из комнаты, смотрит в потолок и даже не ест. В мыслях полный бардак, он вертит в руках кулон Минхо и редко улыбается, вспоминая, что было раньше. Разве было что-то хорошее? Тяжёлый вопрос, но они были вместе. Два синих огонька в море красных, они кружились друг с другом в смертном танце, искали своё счастье. Сколько боли не проходило сквозь их тела, но никто не хотел останавливаться. Ведь любовь сильнее боли? Любовь. Да что блять такое это ваша любовь в мире, где за проявление чувств тебя бьют розгами? Хёнджин вспомнил. Зима, год назад. Они просто играли в снежки, бегали вокруг той самой рощи, прятались за стволами деревьев, смотрели друг на друга влюблённым взглядом. Смеялись. Минхо сделал первый шаг, за который поплатились оба. Он подошёл слишком близко к середине озера и утонул, провалившись под лёд, а за собой потянул и Хёнджина. Хван знает, что им нельзя, что это слишком опасно, но они касаются друг друга, целуют, кусают за губы. Улыбаются, снимая куртки, несмотря на жуткий холод. Минхо заходит слишком далеко, ныряя ладонями под одежду, обжигая ледяными руками голую кожу Хёнджина. Ещё пару раз целуется с ним и робко улыбается, будто ничего и не было. Любовь — похоть, похоть — грех. Их находят в таком состоянии две монахини. Девушки оттаскивают их друг от друга, смотрят на них с ярым гневом во взгляде. Ведут к директору. Хёнджин готов разрыдаться, когда мозг в чёткости воспроизводит всё то, что произошло дальше. Голые ступни чувствуют снег, то, как он проникает меж пальцев. Их выводят на середину двора, чтобы все окна, выходящие из общежития, были обращены на них, и проводят личное распятие. Без каких-либо гвоздей и крестов, с горячей святой водой, прутьями и голыми спинами. Хёнджин не плачет, он полностью готов к первому удару, но не чувствует ничего, только слышит, как напротив него садят Минхо, срывают с него рубашку и начинают бить. Вот каково любить. Его заставляют наблюдать, запрещают закрывать глаза, угрожая тем, что все удары придутся лишь на его возлюбленного. Вот и настаёт время для последнего касания, для завершения омовения, но оно становится таким сильным, что на снег падает несколько капель крови. Глаза Хёнджина наливаются слезами, теми, которые сморгнуть не возможно. Они стекают по щекам, попадают на снег и пропитывают его насквозь. Их поднимают с земли. Наказание для Хёнджина — смотреть, как с его любимым жестоко расправляются. И это гораздо больнее, чем получить те же сорок ударов по своей спине. Если бы он только знал, что всё так получится. Если бы мог предотвратить смерть того, кого любит больше всего в своей жизни, то, наверное, был бы самым счастливым на этой земле. Хёнджину безумно хочется уйти вслед за Минхо, совершить какую-то глупость, пропасть навсегда. Показать, что разделять их на две половины — было самой ужасной идеей со стороны Господа Бога. В его стакане — яд, какая-то непонятная субстанция, которой травят крыс в его школе. Хван достаёт из своего кармана телефон, просматривает галерею и выделяет каждую фотографию, над которой будет смеяться уже на том свете. Последнее, что он решается сделать, прогуляться по школе с маркером в руках, нарисовать каждому из этой ужасной школы красивую улыбку на лице. Крадёт из своей тумбочки пачку сигарет, открывает её и закуривает, чтобы добить. Выдыхает едкий дым в комнате, закрывая дверь снаружи. Смотрит вокруг и никого не замечает, поэтому добровольно продолжает свою прогулку по корпусам общежития. Пробирается в комнату соседа Минхо — Ким Чону — и рисует ему на лбу маленького кролика, подписывая своё имя внизу. Аккуратно поворачивается к кровати своего возлюбленного лицом и плачет совсем тихо, неслышно. Вновь вертит в своей руке стакан с ядом, оглядывает дно, на которое оседает порошок, и выпивает до дна. Смеётся. Вспоминает, что обещал провернуть подобную систему, если церковь его никогда не отпустит. Есть одна небольшая проблема, церковь давно его отпустила, а любовь отпускать не хочет и навсегда останется вырванным сердцем в его руках. Хёнджин ложится на ту самую кровать, смотря в потолок, надеясь, что эта ночь его последняя.

***

Слух режет пиканье аппаратов. Хван невольно открывает глаза и видит перед собой только жёлтые лампы и белый потолок. Кто-то что-то шепчет на фоне, а Хёнджин не понимает, что произошло. Почему он здесь? — Слушай, ты нас напугал. — Голос знакомый. — В следующий раз, когда решишь выпить мышьяка, хотя бы предупреждай. — Знакомый и родной, будто слышал его уже где-то. Дома или в школе, на улице или в той самой роще, когда целовался с его обладателем. — Кроль, ты издеваешься? Кто тебя вообще на такое надоумил? Хёнджин подрывается с кровати, смотря перед собой. Перед глазами всё плывет и кажется, что данная ситуация — сон наяву, сказочный и безвкусный. Сладкий и нежный. Вот он, собственной персоной, мёртвый Ли Минхо, весь в бинтах, на коляске, с капельницей в руке, улыбается своей кошачьей улыбкой и держит ладонь Хёнджина в своей. — Ты жив? — В этот момент Земля начинает наворачивать круги в обратную сторону, солнце останавливается и светит только одно, то, что напротив. — Я же думал, что ты… Минхо улыбается и несколько секунд смотрит глаза в глаза, будто чего-то ждёт, а Хёнджину и говорить об этом не надо. Они подаются вперёд и встречаются носами в эскимосском поцелуе. Смеются так тихо, чтобы никто не услышал и не посмел прервать их идиллию. — А ты икону на нож наколол, Чону нарисовал кролика на лбу, скурил сигарету в общежитии, чуть не поджог кабинет директора. — Минхо прикасается своими губами к губам Хёнджина, и они целуются, долго-долго, будто никто больше не способен их разлучить в этом огромном мире. — Я тебя никогда не отпущу. Никогда. Пусть сгорит церковь, в которой за любовь получают розгами, в которой любовь — ничто. Пусть мир, в котором Бога ставят выше всего, гниёт один, а раны тех, кто всю жизнь стоял на коленях, заживут.