-1-
19 июня 2023 г., 04:42
Бен знает, что это неправильно. Частично. Он знает, что технически не работает на нее: он просто курьер на велосипеде, а она клиент, директор целого отдела в главном музее. И опять же, Бен — просто Бен. Он не закончил университет и почти всегда носит кроссовки, а она — это она, умная, сильная, дипломированная, и прочая чепуха. Но она всегда, всегда благодарит его по имени, улыбаясь ему широкой, теплой улыбкой, которая чуть ли не разрывает ему грудь.
Он думает, что она замечательная.
Он попросту втюрился — так Бен убеждает сам себя. Ничего плохого в этом нет. Эта влюбленность небольшая, всего лишь невинное увлечение. Влюбленность заставляет делать глупые вещи, как в тот раз, когда он доставил только один из двух конвертов, которые были отправлены ей спонсорами с другого конца города, только чтобы была причина вернуться через час и отдать второй конверт.
Чтобы увидеть, как она поднимет взгляд и помашет ему.
Чтобы увидеть, как она подпишет доставку в приложении на его телефоне. (Она всегда делает это мизинцем, это так странно и мило).
Это неправильно — намеренное «забытие», — он знает, что это неправильно, но поделать ничего не может. Да и что тут сделаешь? Она — Рей чертова Джонсон. Та Рей Джонсон, которая носит пиджаки и прислоняется к двери, ухмыляясь, когда он поправляет волосы после шлема. Рей Джонсон, которая бормочет на выдохе британские проклятия, как, например, «хрень», когда ее ассистент говорит, что следующая встреча будет только вечером. Рей Джонсон, которая существует на этой планете в то же самое время, что и он.
Так что он должен делать? Стараться НЕ видеть ее настолько часто, насколько только, черт возьми, может человек, который не хочет стать преследователем или кем-то похожим на него?
Или он мог пойти за ней до дома в одну из ночей, чтобы увидеть, где она живет, чтобы он знал…
Нет, нет, нет.
Это точно было бы неправильно.
Более неправильно, чем то, что он делает сейчас:
стоит снаружи музея в ожидании, когда все ее подчиненные уйдут, чтобы он мог доставить последний конверт на сегодняшний день в ее ожидающие руки.
- - -
Вечерний свет плохо освещает коридор. Здесь туманно и тускло, и Бен понимает, что ни разу не был в музее в позднее время, когда внутри так тихо. Ночной охранник не знает его, но после подтверждения работы Бена (его имя в списке, а со списком не поспоришь) тот пропускает его с заскучавшим ворчанием. Бен идет своей обычной дорогой: налево вниз по длинному коридору с галереями по обеим сторонам, через дверь, вверх по бетонным ступеням, через металлическую дверь, — и вот он на месте, в странном кабинете из девяностых. Сверху повсюду подвесные потолки, на полу лежит промышленный ковер — все без намека на индивидуальность, кроме трехсот восьмидесяти четырех целых и шести десятых киловатт улыбки от одного конкретного директора в дальнем углу. Вечером большинство основного света выключено, компьютерные мониторы давно не горят. Бен ожидает хотя бы одного человека в кабинете, но поблизости никого нет. Он колеблется, осматривая комнату. Он пропустил ее уход? Бен не думает, что охранник пропустил бы его, если бы в здании не было никого, к кому он мог бы зайти. Но Бен не знает, куда положить конверт, чтобы после уйти, хотя обычно кто-то должен расписаться за него, поэтому он, наверное, должен отнести его обрат… — Бен? Спасибо, Боже. — Бен, это вы? Вот и она, появляется в са-а-амом конце голубой стенки рабочих кабинок, сияющая, как свет фонаря из ее кабинета, зовущий Бена домой. На ней белая блузка, заправленная в темно-зеленую юбку-карандаш, на ее ногах нет обуви, волосы растрепаны, а на лице просто огромная улыбка. И его сердце снова разбивается в груди. — Здравствуйте, мисс Джонсон. — Внутренне он съеживается от того, как пискляво звучит его голос. — У меня конверт для вас от фонда Ниимы? Прошу прощения, что я так позд… Она отмахивается, перебивая его. — Только что звонил охранник. Не переживайте об этом, я всегда здесь так поздно. Проходите. Она снова исчезает в своем кабинете, и Бен сдерживает себя, чтобы не пробежать оставшееся расстояние только для того, чтобы провести с ней на две секунды больше, прежде чем она, вероятно, продолжит работать. Но когда он достигает двери, то видит, что она вообще не работает. На самом деле, она сидит на своем стуле, поджав под себя ноги, и засовывает в рот маленькие брецели, будто находится в кинотеатре и готовится к хорошему шоу. Это тот самый момент, когда он отдает ей посылку, получает подпись на телефоне и уходит. Он никогда не присаживается. Он никогда не болтает. Он никогда не занимает слишком много ее времени. Но по какой-то причине то, как она смотрит на него, заставляет его подумать, что в воздухе висит какое-то подобие приглашения, оно делает его невероятно смелым и непрофессиональным, из-за чего он заходит в ее офис и опускается всем своим громадным телом на стул, стоящий перед ее столом. Проходит мгновение, когда все становится возможным, и его взгляд останавливается на ней с невысказанным вопросом: «Так нормально?» Она, черт возьми, вся светится. — Брецель? — спрашивает она, протягивая ему пачку. Она почти такая же маленькая, как и ее рука, и его пальцы, пытающие вытянуть брецель из пачки, выглядят по-смешному огромными. Стул скрипит под ним, когда он садится обратно, и где-то тикают часы, но все, что он может слышать, это свое бешено бьющееся сердце. — Бен, как так вышло, что я вижу вас минимум два раз в неделю и ничего о вас не знаю? Мы никогда не говорим. — Она засовывает в рот еще один брецель, глядя на Бена. — Что ж, — в ответ говорит он, — вы никогда не предлагали мне перекус. — Вы никогда не приходили во время моих перекусов, — стреляет она в ответ словами, и ух ты — то, как ее глаза мерцают при взгляде на него, точно ему не кажется. Комната сейчас бледно-желтого цвета, залитая светом заходящего солнца через тонированные окна. Это тот усыпляющий свет, который напоминает, что пора идти домой. Время открыть бутылочку пива и полистать ерунду на телефоне, пока желудок не напомнит, что нужно хоть что-нибудь поесть, прежде чем отключиться. Это то, что ОН бы делал сейчас. Сидеть же здесь, жуя маленькие брецели с ней? Бесконечно лучше, чем упомянутое выше. — Как долго вы работаете в «Двенадцати Парсеках»? — Достаточно долго, чтобы знать, что мы не доставляли так много конвертов музею до того, как вы стали здесь работать, — он тепло ей улыбается. Она кладет пачку с брецелями на стол и заговорщически наклоняется вперед. — Рассказать вам секрет? Он наклоняется тоже. — Я доставляю секреты высокой важности весь день, секреты — это моя работа. Она осматривается, будто удостоверяется, что вокруг нет никого, кто мог бы услышать. Это глупо и чертовски мило. — Я работаю лучше, когда есть мотивация, — шепчет она, а затем подмигивает. Он кивает и берет со стола пачку с брецелями. — Например, перекусы? — Именно. — Я тоже. Необходимо больше, чем зарплата, чтобы работу можно было вытерпеть. — Точно. Морковка вместо палки. — И что же помогает вам работать в эти дни, мисс Джонсон? — Что ж, смысл прост, верно? Чем больше спонсоров я привлеку, тем больше чеков на крупные суммы получит музей, — говорит она, пока ее пальцы легко касаются воротника блузки. — И, пожалуйста, — зовите меня Рей. — Я никогда не посещал музей по работе так много. Вы хороши в том, что делаете, Рей, — говорит он, немного более томно, чем собирался, но он никак не может перестать смотреть, как ее пальцы играют с верхней пуговицей блузки или как ее ресницы так сладко трепещут. — Как и вы, Бен. Он перестает хрустеть брецелями и сглатывает. На ее щеках теперь румянец, а атмосфера в комнате сужается вокруг них. — Пожалуйста… называйте меня мистер Соло. Это рискованно, но тут же становится оправдано. Он может поклясться, что слышит, как она вдыхает, прежде чем ее язык показывается изо рта, чтобы облизнуть пухлую маленькую нижнюю губу. Вся его кровь сразу же приливает к члену. — Я рада, что у вас получилось сегодня прийти ко времени перекуса, — говорит она, и кипящее пространство между ними начинает бурлить. — Мне нравится, когда моя тяжелая работа дает плоды и вы оказываетесь здесь. Он ерзает на месте. — Рассказать вам секрет? — спрашивает он. — И побыстрее. — Я сидел снаружи сегодня вечером и ждал, пока все уйдут, чтобы принести вам это, — он невнятно машет рукой в сторону забытого рюкзака на полу. Ее глаза темнеют. — Зачем вам делать что-то подобное? Ее голос вдруг звучит почти серьезно, и он смотрит, как она стремительно встает, как будто его честность развеяла чары. Флиртовать — одно дело, но признавать непрофессионализм — совсем по-другому, наверное? Она легко взгромождается на край стола перед ним, скрещивая руки на груди и ожидая ответа. Выражение ее лица нечитаемо. — Нужно больше, чем деньги, чтобы сделать работу стоящей?.. — Интонация его голоса поднимается к концу предложения, превращая то в неловкий вопрос. — Верно? Проходит еще мгновение. Всего две секунды, но они ощущаются как целый час. — Как брецели? — спрашивает она, скрещивая лодыжки подобно рукам, прямо как эти самые брецели. Уголки ее губ дергаются вверх. Ох, спасибо, Боже. Все возвращается обратно к теплому, туманному, глуповатому, сексуальному, коим и было мгновение назад, и Бен больше никогда не захочет уходить. — Да, на это я и рассчитывал. Брецели, — шутит он, вытирая потные ладони о штаны. — И все? Я собиралась дать вам больше, чем их, — она наклоняется в его сторону, на ее губах играет очередная ухмылка, а ее намерения абсолютно прозрачные, — мистер Соло. Маленькая голая ступня устраивается на стуле между его ног, и, черт возьми, — каждая фантазия, приходившая ему в голову об этом моменте, даже БЛИЗКО не стоит с тем, что происходит на самом деле. Каждая деталь затягивает: проклятые часы, отсчитывающие время на стене, этот скрипящий маленький стул, тепло ее пальцев с внутренней стороны его бедра. То, как выбившиеся из пучка пряди обрамляют ее лицо подобно сиянию. Он попал в какой-то другой мир. Ничего не сказано вслух, но он знает, чего она хочет. Он поднимает руку и пальцем подцепляет верхнюю пуговицу ее блузки. Она смотрит вниз на его огромную руку около ее груди, и ее следующее слово покидает ее губы так, будто она не собиралась произнести его вслух. — Ох. Это последняя капля разрешения, в котором он нуждался, чтобы привлечь ее ближе. Пуговица проскальзывает между его пальцами, когда Рей оказывается у него на коленях, но при всей неуклюжести ее губы действуют точно и встречаются с его губами безотлагательно точно. Целовать ее, возможно, единственное, что может быть лучше, чем ее улыбка. Это одновременно мягко и нетерпеливо, с покусываниями и осторожностью. Она пахнет как тот перекус, а на вкус как рай. — Ты… понятия не имеешь… — выдыхает он между поцелуями, — как давно… я думал… об этом. — Я знаю, я знаю, — говорит она, ведя его обратно к своему сладкому и одновременно соленому рту. Ее ногти проходятся по волосам за его ухом, заставляя его задрожать, а ее — усмехнуться. — Ох, ему это нравится, — воркует она, снова проводя пальцами по его уху. Он согласно стонет и пытается притянуть ее ближе к выпуклости в своих штанах, но узкая юбка-карандаш держит в плену ее бедра, и они оба одновременно замечают это. Глупая юбка. Ее нужно убрать. Он задирает ткань вверх, достаточно медленно, чтобы Рей смогла остановить его, если захочет, но она этого не делает. Ее кожа теплая и мягкая под его руками, пока он поднимает юбку выше и выше, его рот наполняется слюной. План Бена простой: задрать юбку до бедер и пододвинуть ее киской ближе к тому месту, куда ему нужно, — но она быстрее, чем он, и у нее определенно есть свой собственный план. Он попадает врасплох — боже, она всегда полна сюрпризов, — когда она берет его за запястья и прижимает его руки к стулу. Ее ладони маленькие, птицеподобные, но невероятно сильные. Он снова пытается догнать ее рот, его бедра слегка дергаются. Она улыбается. — Хочешь чаевые или нет? — дразнит она, еще шире раздвигая колени, сидя на нем. Ее юбка задирается еще выше. Ему требуется вся его сила воли, чтобы не застонать. — Пожалуйста. Она все еще улыбается, но в этот раз улыбка более озорная. И более добрая; и как такая комбинация только получилась? Комната стала темнее, пока они целовались, и он едва ли может разглядеть, насколько ее губы слегка опухшие от поцелуев, а глаза широкие и темные, тлеющие. Ее хватка на его запястьях становится сильнее. — Иногда, — ее голос тихий и размеренный, — летом, когда ты появляешься здесь на этом своем велосипеде, — она оставляет поцелуй на его виске, — твои волосы мокрые от пота и прилипают к лицу. — Она носом зарывается в его волосы. — И я всегда гадала, — теперь она направляется вниз, ее язык забирается в то место за ухом, — будут ли они выглядеть так же, — ее губы на его коже, — после того, как ты трахнешь меня? Ее зубы легко прикусывают сухожилие на его шее, идущее к плечу, и он дергается под ней. Это выбивает ее из равновесия: руками она хватается за его плечи, освобождая его руки, которые тут же хватают ее округлые бедра. — К черту, давай проверим, — выдыхает он, горячим дыханием обдавая ее ухо, удерживая ее прямо напротив своей эрекции. Так много дней топтания перед ее столом, когда он имел только возможность представлять, каково будет потрогать ее, надеяться, что она будет смотреть на него на две секунды дольше или наклонится ближе, чтобы он смог понюхать ее духи, и вот — теперь он здесь и все ее маленькое тело обернуто вокруг него, юбка задрана выше бедер, а под его ладонями мягкие голые бедра. — Через минутку, — она ерзает на нем, почти заставляя его глаза закатиться назад. — Хочу сначала сделать кое-что. Но он никак не представлял то, как она сползет на пол на колени перед ним. Он бы не посмел. Это было бы слишком, почти безумно: сама идея, что Рей чертова Джонсон в своей юбке-карандаше (которая теперь у нее на талии, а маленькие кружевные дерзкие шортики, такие тугие, что похожи на вторую кожу) окажется у его ног. Ее губы влажные, лицо покраснело, а она сама тянется к ширинке его джинсов. Ох, черт-черт-черт. Его член вырывается на свободу, предавая всю его абсолютную неспособность вести себя нормально, и она улыбается, прежде чем поцеловать кончик члена. Это может его убить. А затем она лижет снизу, перед тем как вобрать в рот головку. …Нет, вот это убьет. Ее язык трепещет у кончика, а то, как она посасывает, какие тихие звуки вырываются из ее горла, когда она встает на колени для лучшего угла, только чтобы вобрать больше, — всего этого слишком много. — Рей, Рей, — он тянет ее за волосы. — Тебе нужно остановиться, я не хочу кончить прямо сейчас. — Но я только начала. — То, как она говорит, — это не скулеж, хоть и с оттенком надутых губ. Она говорит это так, будто он забрал что-то, что принадлежит ей: его член у нее во рту, что-то, ради чего она много работала, на что имеет право. Его пальцы опускаются на ее щеку. — Я думаю, ты недооцениваешь, как долго я фантазировал об этом. Я уже был на грани, когда ты предложила мне чертов брецель. Она смеется, выдыхая у его бедра, и его член дергается — настолько он твердый. — Пожалуйста, — стонет он. — Больше не надо. В этот раз она хотя бы прячет улыбку, вытирая рот тыльной стороной ладони так прилично и благоразумно, что это возбуждает его и наполняет желанием погладить ее по голове и сказать, какая она хорошая. Или полностью уничтожить ее. Вместо этого он легко толкает ее назад, пока ее задница не ударяется о край стола, где она восседала минуты назад. Ее глаза яркие, ожидающие, будто у него для нее есть что-то особенное. — Моя очередь, — шепчет он, вставая перед ней на колени. — Можно? Она кивает всего лишь раз. Он удерживает ее взгляд, стягивая вниз цветочное кружево, но, когда он прижимается носом к ее завиткам у лобка, ее голова откидывается назад и она теряется в ощущениях. Требуется каждая толика его сдержанности для того, чтобы он начал медленно. Длинный мазок языком снизу вверх, когда он только пробует ее на вкус, захватывая так много, как только возможно. Складки раскрываются, влажные и горячие, и следующим касанием языка он продвигается глубже, где еще жарче. Что он действительно хочет сделать, так это отдаться с полной силой и, черт возьми, вываляться в ней, как собака после купания, просто обернуться ЕЮ. Но он так же хочет показать ей, на что способен. Показать, что он знает, что делает. Показать, что он восхищается ею. Это возможность, которая появляется раз в жизни. Он вылизывает Рей Джонсон, Рей Джонсон, чья юбка на столе в ее офисе, где она руководит и командует, и сейчас он сосет ее клитор, проклятье. Звуки ее стонов ломают его контроль. Он, черт возьми, зарывается в нее. И когда она кончает секундами позже, часами — он не знает, ему не важно, и можно он останется здесь навсегда? — она делает это с криком, ее бедра дергаются, сжимая его уши, и упираются ему в лицо. Комната теперь темна, голубой оттенок давно зашедшего солнца исчез в полной черноте, и Бен хочет увидеть ее, развратную, на столе, как самую его лучшую мечту во всей жизни. Она, должно быть, прочла его мысли, потому что внезапно раздается щелчок и комната заполняется теплым золотым сиянием ее рабочей лампы. — Вот и ты, — говорит он, смаргивая неожиданную вспышку яркого света, чтобы добраться до нее. Ее рука двигается от лампы обратно к нему. — Иди сюда, — шепчет она так лениво после оргазма, что он хочет поцеловать ее. Она теплая и податливая, тянущаяся в его сторону, и он полностью накрывает ее. Его член ноет, двигаясь по ее влажным губам, когда он наклоняется, целуя ее сладкую шею. Ноги Рей раскрываются шире, и ступнями она подтягивает его ближе, упираясь в его поясницу, выгибаясь вперед, желая большего. — Бен, — говорит она ему в волосы. — Пожалуйста, трахни меня. Протягивая руку между их телами, она берет его член и помещает между половыми губами, и это все, что ему нужно, это все, что он может выдержать. Он медленно толкается внутрь, все глубже и глубже, ее мышцы одновременно поддаются и сжимаются вокруг него. Бен теряется в этом. В его голове проносятся молитвы и ругательства, и, возможно, он говорит их вслух в воротник ее блузки, около пульса на шее. Он не знает, может быть, она и не слышит его, потому что слишком занята криками — не безвкусно, а так, как он всегда хотел, так, что это говорит о ее переполненности счастьем, что ей нравится движение и тяжесть его члена внутри нее, что она хочет больше, ей нужно больше, нужен он, сильнее, сильнее-сильнее. Бен Бен Бен-Бен-Бен. Он пропал. Его оргазм врезается в него, как тяжеловоз, и он продолжает трахать ее в это время, не желая пропустить никакое ощущение ее скользящей, сжимающей киски, пока он заполняет ее. Он не уверен, кончает ли она тоже, и, возможно, это эгоистично с его стороны, но она вибрирует под ним, и он думает, что она кончает тоже. Ее руки тянут его за волосы, по его лицу и спине катится пот, и, кончая, он чувствует себя непобедимым. Их дыхание заполняет комнату. Рей прижимается губами к его виску в задыхающемся поцелуе, будто она только что бежала по лестнице, чтобы добраться до него, так, как он бежал к ней. Ее ноги спадают с его поясницы, а затем его колени начинают подкашиваться, и он падает на стул, стоящий сзади, который он оккупировал без ее разрешения будто вечность назад. Его штаны все еще расстегнуты, влажный и мягкий член лежит на ткани, что бы казалось ему унизительным, если бы он не был полностью отвлечен потрясающим видом Рей, лежащей на столе с раздвинутыми ногами, ее киска влажная, покрасневшая, растянутая и потрясающая. Он всегда будет думать об этом конкретном моменте каждый раз, когда будет оказываться с доставками в этой самой комнате. Она стонет, когда садится, и морщится с улыбкой, поправляя юбку, натягивая ее обратно на бедра. — Это было великолепно, мистер Соло. Ему хватает сил выдавить из себя всего лишь соглашающееся ворчание. К нему еще не вернулись слова. Где-то по-прежнему тикают часы, и его сердце все так же глухо стучит в груди, а Рей смотрит на него. — Боже, какой же ты чертовски красивый. Он фыркает. — Только что думал так о тебе. — Я серьезно. Мне можно верить. У меня диплом по изобразительному искусству. Я знаю красоту. — Ты говоришь так, потому что мои волосы сейчас в том состоянии, в котором ты и хотела их видеть. Ее смех хриплый от криков, и, если бы Бен не был настолько уставшим, он мог бы поклясться, что член снова бы встал. Вместо этого Бен заправляет член в штаны и застегивает пуговицы, как джентльмен. Или так, как если бы был джентльменом. — Это было потрясающе, мисс Джонсон. Она выдыхает, драматично и разочарованно. — Снова мисс Джонсон? — Я не думал, что ты все еще захочешь быть Рей. — Из-за чего ты так подумал? Он остается без слов. Как он скажет ей, что это потому, что она Рей чертова Джонсон? Она превосходит его во всех мыслимых смыслах, и он провел месяцы на своем велосипеде, торопясь к ней всего лишь ради улыбки и для того, чтобы посмотреть, как ее мизинец касается стекла его телефона. Любая маленькая связь с ней поддерживала и увеличивала его влюбленность, и теперь они сделали это, здесь, и все только стало хуже. Она ни за что не будет чувствовать то же самое, за пределами обольстительных слов, которые они шептали друг другу, пока трахались, за флиртом, за привязанностью. И затем… — Ты моя мотивация. — Что? — Каждое спонсорское соглашение, которое мы подписываем, включает в себя инструкции по отправке чека курьером — если точнее, выбранным нам курьером, «Двенадцатью Парсеками». — Почему? — Его мозг отключается. — Чем больше соглашений я заключаю… — …тем больше чеков приходит музею… — …тем больше я вижу тебя. Это первый раз, когда он видит ее застенчивой, как девочку, которая боится отказа. Туманная другая реальность из мыслей ранее пропала, и все, что осталось — это Рей, говорящая правду в ярком свете ночи. Она могла стоять рядом с его школьным шкафчиком сейчас, просыпаться в его кровати после пьяного секса на одну ночь или просто ждать ответа на сообщение. Это момент, затаивший дыхание, за которым следует будущее. Бен тянется к этому. Он тянется к ней. Ее маленькая рука такая теплая в его ладони, и он мягко тянет ее к себе на колени, — ох, так нежно — и она усаживается у него на бедрах. Ее глаза сияют, смотря на него поверх ресниц, и он берет в ладони ее подбородок и подводит ее лицо к своему. Они целуются медленно, осознанно. Он вкладывает в поцелуй каждую частичку желания и восторга, и она отвечает тем же. Отстраняясь, она улыбается своей принадлежащей Рей улыбкой, той счастливой, которая заставляет его сердце прыгать от восторга. Бен улыбается в ответ. — Ох, это напомнило мне, — говорит он, выискивая на полу забытый рюкзак. Он вытаскивает предназначенный для нее конверт, который он держал в заложниках весь день в виде награды, чтобы увидеть ее. Она колеблется секунду, прежде чем взять его, вертя желтую бумагу в руках, думая, прежде чем протянуть конверт Бену обратно. — Принеси его мне завтра. Фраза почти звучит как вопрос. Бен берет конверт и кидает его на стол. Рей хмурит брови. Он снова берет ее лицо в ладони. Ее идеальное милое маленькое лицо. То, ради которого он нарушил все правила, бессовестно и не извиняясь. Она ждет. Его сердце в ее руках, и она этого даже не знает… — Мне не нужны причины, Рей.
