Те, кто видит дрянь

      Каждый раз покидая архив, Наомаса думал лишь о том, что энергию, потраченную на его посещение, можно было бы направить на что-то более… существенное.       После двухчасового перекладывания одних и тех же папок с места на место, ему понадобилось меньше двух минут, чтобы с облегчением поклониться заведующей, добраться до кабинета и набрать письмо, ради которого и пришлось поднять уйму бумаг. Не случись с ним подобное, благодаря знакомству с Тошинори, уже трижды, он определенно чувствовал бы себя не очень хорошо. Именно так, как бывает перед шагом в неизвестность или на первом в жизни собеседовании в крупную компанию. Единственное, что утешало его, так это упорное убеждение в том, что вне зависимости от ответа службы безопасности в Тартар без Айзавы они не поедут.       Это правда не мешало Наомасе испытывать не просто легкие, а вполне обоснованные опасения по поводу сохранения своих должностных обязанностей в том виде, в котором они находились сейчас. Еще немного дополнительной работы, связанной с соблюдением установленного порядка сохранения разного уровня тайн, и все насмешки над бумажным цунами, погребающим под собою офис, могут обрести совсем не двусмысленное воплощение. А у них и архивы вовсе не бесконечные, и принтеры совсем не бессмертные. Они и так выделяют тепла чуть ли не больше, чем находящийся в ярости Старатель. Второй за месяц пожар не нужен никому.       Принтер натужно гудел, пытаясь выдать ему последний — по крайней мере он хотел на это надеяться — бланк.       Если он все-таки вспыхнет, Каэде-сан убьет его, даже не вспомнив, что находятся они прямо в участке. Выторговать из соседнего отдела еще один принтер со сканером, пока не выделят бюджет на закупку новых — задача провальная с самого своего появления.       Стрелки часов неумолимо подползали к половине десятого. Не так поздно, как казалось при взгляде на уже начавшую ярко сверкать вывеску круглосуточного прямо напротив окна его заваленного бумагами кабинета. Это, правда, отнюдь не мешало Наомасе чувствовать, как сквозь устойчивое головокружение начинает пробиваться боль, готовая в любой момент охватить виски и добраться до переносицы. Что могло значить лишь одно — или завтра вечером будет жуткая гроза с громом, молниями и сильным ветром, или он сляжет на несколько дней с мигренью, если хотя бы через час не окажется в тишине с приглушенным светом и, желательно, без списка незаконченных дел…       Пейджер загудел, а нижний угол компьютера выдал оповещение о новом — тридцать шестом за последние три часа — письме в рабочем ящике, освобождая его от необходимости подниматься с кресла и выходить, чтобы выяснить, что, Ками всемогущий, успело произойти за те десять минут, что он провел за столом, а не в архиве или на планерке с точно таким же уставшим и загнанным Сансой и… еще несколькими десятками сослуживцев, начавших походить на свору зомби. Наомаса почти и не помнил, когда в последний раз был настолько близок к госпитализации из-за переутомления. Возможно, года три назад, когда работал вместе с Токийской командой над делом горной секты, засевшей на самой границе префектур, а может и еще раньше…       Если его все-таки госпитализируют, Айзава будет припоминать ему это месяцами. До тех пор, пока сам не окажется в больнице по той же самой причине, конечно. Только ему, лишенному всякого сочувствия ко всем неспособным питаться жутко отвратительным желе, имеющимся у каждого героя андеграунда и, если верить слухам, обладающим невероятным бодрящем эффектом, чуть ли не растягивающим циркадные ритмы во что-то совершенно ненормальное, просто не понять всей глубины катастрофы, когда все что можно было перераспределить уже давно перераспределено, а часов в сутках все равно не хватает.       В последнее время Наомаса позволяет себе наивно верить, что однажды у рабочего почтового ящика обнаружится лимит по количеству входящих. По сравнению с концом весны, работы стало… много.       Без всяких преувеличений — очень много.       Инцидент в Камино произвел гораздо больший резонанс, чем они могли бы спрогнозировать. И даже не среди обычных граждан. Преступный мир просто взорвался, все больше сливаясь с казавшейся совершенно безопасной повседневностью.       Поимка Все За Одного оставила дыру — удобное место, которое теперь может занять каждый, кто выстоит в пока еще невидимой борьбе. Дело не только в продолжающей скрываться Лиге злодеев во главе с совершенно непредсказуемым по сути своей ребенком в теле взрослого — нет. Психическое состояние Шигараки Томуры, накладывающееся на нестабильность его же подчиненных и препятствующее любой попытке проанализировать их дальнейшие действия, далеко не единственная проблема. Десятки мелких группировок, поднимающие головы якудза, перекупщики, одиночки всех мастей — все начали активный поиск союзников, чтобы забрать себе то, что десятилетиями принадлежало тому, кого давно уже привыкли считать дворовой страшилкой. На улицах становится все опаснее. Пока что проследить это можно лишь по внутренней статистике, что дает возможность попробовать бороться с угрозой с помощью простого увеличения геройских патрулей. Однако, если информация с новыми прогнозами, которые и отдаленно не намекают на стабилизацию ситуации, дойдет до гражданских, ситуация совершенно выйдет из-под контроля. Даже Комиссия общественной безопасности не сможет подавить панику, стоит ей только начать разгораться.       Чистая статистика — это цифры. Переложить их на повседневную реальность сложно — таким готов заниматься далеко не каждый. Время ещё есть. Но, если черточки на диаграммах обретут в глазах людей живые воплощения, вся система посыплется. Мнение широких масс переключится с поддержки героев на легкое негодование, а с него на осуждение. Просто, потому что…       Потому что при Всемогущем подобного не происходило.       Потому что даже если и происходило, то у них был Всемогущий, чтобы все уладить.       Потому что теперь Всемогущий в отставке и для всех, кто хотя бы слышал о событиях того жуткого дня, он — живой скелет. Лишь тень самого себя, живая легенда, чьи прошлые подвиги поражают воображение и легко затмевают все, что делают ради всеобщего спокойствия и безопасности оставшиеся в строю герои.       Его имя будет висеть над ними до тех пор, пока место «Символа мира» или не будет занято кем-то другим, или не потеряет свою значимость.        Еще раз перепроверив почтовый ящик, Наомаса сделал парочку закладок, пометив то, с чем утром нужно будет разобраться в первую очередь и выключил компьютер, добавив в портфель к заявлениям отчет, который вполне можно будет прочесть сегодня за чашкой чая в тишине, а утром заехать в лабораторию за обязательно потребующими дополнительного уточнения деталями. Наомаса надел пальто, чуть не забыв забрать со стола шляпу, и вышел из кабинета, собираясь передать ключи дежурному и спокойно добраться до дома.       Если бы только все было так просто. Он и шага сделать не успел, прежде чем его окликнули.       — Ш-шеф, там документы на посту. Говор-рья-ят к вам. — Санса перегнулся через спинку стула, отрываясь от очередной попытки свести вместе все показания свидетелей, видевших двух недавно пойманных подростков с влияющими на причуду наркотиками и метками считавшегося давно распавшимся кланом якудза на руках. Единственное, что отличало этих детей от всех остальных — тяга к вандализму с непреодолимым желанием отмечать граффити все пришедшиеся по вкусу поверхности. То еще занятие, особенно когда сами подростки молчат или огрызаются на все попытки сдвинуть расследование с мертвой точки.       Наомаса глубоко вдохнул, считая секунды, и медленно выдохнул. Ломота в висках на секунду вспыхнула яркой болью, но тут же улеглась. У него нет возможности для маневра. Или он сейчас же минимизирует все раздражители, или выпадает из намеченных планов, чего он определенно не может себе…       О Ками.       — Завтра у академий экзамен на временную геройскую лицензию, правильно? — на всякий случай уточняет, чувствуя, как неожиданно сильная досада заставляет улегшуюся было боль всколыхнуться вновь. Как же он мог…       — Та-ак точно. И у вас больни-ичный от Мако-ото-сенсея, ш-шеф, — Санса дернул хвостом, выдавая собственные подозрения еще до того, как их непосредственно озвучить. — Вы забыли.       Это был не вопрос. Это и не должно было им быть.       Ну… не мог же он забыть внезапные три дня вынужденных выходных прямо посреди недели. Просто… быть того не может. Только не после скандала, который почти успел устроить Макото-сенсей сразу по окончании последнего осмотра. Наомаса даже думать не хочет, на что мог пойти старик, если бы ему не предоставили право отправлять всех, кого он сочтет нужным, на оплачиваемый за счет и так давно вышедших за рамки, установленные договором, рабочих часов больничный. Он… помнил тот день. Просто не мог не помнить, как двадцать минут провел в попытке объяснить разъяренному Макото-сенсею, что у него нет недели, чтобы привести себя в порядок. Как потом еще столько же уговаривал раскидать эти дни по месяцу. Только недавно думал о том, что воспользуется этим временем на следующей…       Черт, он действительно забыл.       Это, конечно, говорит лишь в поддержку Макото-сенсея и его настойчивого убеждения в необходимости хотя бы небольшого перерыва, но сейчас…       У Наомасы на руках пропавшая со всех радаров опасная и совершенно непредсказуемая группировка и пара обнаруженных лишь этом утром обугленных трупов, которые, вполне возможно, могли бы направить их по следу так и оставшегося загадкой «Даби», через которого можно было бы найти выход на всю остальную Лигу. И это не говоря уже о, вероятно, целой коробке документов с последних запросов, паре безымянных подростков, одном линчевателе и пяти заявлений о краже с попыткой убийства только на его столе и неизвестно еще сколько по всему отделу, которые вообще непонятно как оказались именно здесь, а не на первом этаже. Он был уверен, что сможет разобраться хотя бы с ними если не завтра утром, то в обед, но… Тогда ему нужно сейчас хотя бы рассортировать это и перераспределить работу пока его не будет, а затем…       Даже один день безделья сейчас — не просто небольшая возможность отвлечься и выдохнуть. Это проблема. А целых три?       Просто катастрофа.       — Эй, ш-шеф, — Санса, который, похоже, как раз сегодня должен был остаться на дежурство, помахал рукой привлекая внимание. Ярко-рыжая шерсть на фоне серых оттенков, казалось, пылала. — Мы здес-сь с-спр-равимся. Отдохните хор-рош-шенько. Вы нам живым нужны.       — Конечно, только… — начал было он, но тут же замолчал под осуждающе-возмущенным взглядом желтых глаз. Только кошки могут смотреть так, что начинаешь чувствовать себя виновным во всех смертных грехах без всяких на то причин. И Санса прекрасно об этом знает, беззастенчиво пользуясь преимуществами своей причуды.       — Ш-ше-е-е-еф, — протянул он, настойчиво. — Рокур-ро вас-с подменит. Вы же с-сами объяс-сняли ему, где что нахо-одится.       О Ками, Наомаса давно не чувствовал себя так ужасно потеряно. Точно катастрофа. Возможно, ему придется однажды забрать у Айзавы немного того желе. Говорят, что оно и памяти помогает…       Ему нужно взять себя в руки. Герои андеграунда вне непосредственно работы вообще очень много чего говорят. Сказочников лучше найти где-то еще вряд ли удастся. Если он начинает верить их россказням пусть и лишь в теории, то Наомасе просто необходимо поспать.       — Да, точно, хорошо, — Санса из вежливости отвел взгляд, создавая ложное чувство уединения, пока он просто замер ненадолго, закрыв лицо рукой и пытаясь пережить внезапный кризис.       Айзава бы такой тактичности не продемонстрировал.       — Тогда, — Наомаса, насколько сумел, сделал вид, что этой минуты неловкого молчания сейчас не было, и щелкнул застежкой, вытаскивая до сих пор теплые листы из портфеля. — передай ему, чтобы сделал заметки и еще перенаправил все заявления, которые не попадают под нашу юрисдикцию, вниз. Документы с поста я заберу.       — Так точно, ш-шеф. — Санса ухмыльнулся, сощурившись, и взял отчет, положив его рядом с какой-то стопкой справок и тут же наклеив желтую бумажку с подписью-напоминанием. — Пр-риятной вам ночи.       — Спокойного дежурства.       Что ж, хорошо, если Макото-сенсей хочет, чтобы он хоть раз в этом месяце пробыл дома больше, чем необходимо для сна, то ладно. Ему уже давно пора было взять выходной. Да и… он сам думал об этом совсем недавно. В этом есть рациональное зерно.       Тем более, что так разобрать пришедшие документы можно будет в немного… более спокойной обстановке.       То есть без внезапных трупов, ложных показаний свидетелей, которые видели какого-то очень подозрительного парня в черной одежде и непременно один в один выглядящего — естественно со спины и в полумраке вечерней улицы — как тот самый Шигараки из той самой Лиги злодеев. Сколько раз им сообщали что видели свободно разгуливающего по улицам посреди бела дня Игучи Шуичи, который после проверки оказывался просто прохожим с причудой, лишь немного напоминающей земноводное, Наомаса даже думать не хочет. Эти вызовы же перепоручить даже нельзя никому. Пытаться создавать отдельное дежурство, чтобы реагировали не все сразу в ситуации именно такой… организации, прости Ками, невероятно опасно. Неизвестно, когда сообщение окажется правдой. Неизвестно сколько случайных прохожих может пострадать. Неизвестно, доживет ли прибывший на место дежурный до возможности доложить обстановку. Даже если эти утренние трупы лишь предположительно могут навести их на след Даби, это вовсе не значит, что в следующем заполненном сажей переулке не окажется засады.       Неизвестно, когда эта затаившаяся где-то в городе бомба внезапно рванет.       Забирая объёмный бумажный пакет с десятками печатей с поста, Наомаса уже не чувствовал настолько сильного опустошения. В конце концов, это правда хорошая возможность вернуться на несколько месяцев назад — туда, где Все за одного был еще мертв, Лиги злодеев не существовало, а преступность не пыталась бурным цунами накрыть улицы. Где можно было взять часть разрешённых к транспортировке документов домой и спокойно ознакомиться, составив план и сделав перекрестный поиск по сети.       Наомаса настолько сосредоточился на мельтешении ярких огней фонарей на дорожных указателях, что только когда припарковался у подъезда, понял, что от вечерних пробок уже не осталось и следа. Удача не иначе. Объезжать половину города в подобном состоянии он был точно не готов.       Квартира встретила его тишиной, пылью, летающей под теплым светом ламп, и тонким, еще не успевшим превратиться в откровенную вонь запахом немытой посуды. Пожелтевший фикус прямо напротив входа упорно притягивал взгляд, пытаясь вызвать в нем совершенно иррациональное чувство вины. Когда он поливал его в последний раз? Когда он вообще действительно смотрел на медленно и неуклонно желтеющий цветок, а не бегло оглядывал комнату, ничего на самом деле не видя?..       Возможно… Наомасе правда следует взять отпуск. Просто… позже. Когда все немного уляжется.       Последовав старой привычке, он начал с ванной. Закинуть в стирку скопившиеся вещи, протереть раковину, настенную сушилку, сменить тряпку и продолжить борьбу с пылью в коридоре, гостиной спальне… и принять душ. Пойти на кухню и в очередной раз пожалеть, что так и не купил хоть какую-то посудомоечную машину, думая, что если жить одному, то слишком много тарелок в раковине скопиться просто не может. Наомаса провел весь оставшийся вечер просто приводя квартиру и себя в порядок. Почти медитировал над сковородой, поджаривая последний кусок курицы, наскоро размороженный в микроволновке. Холодильник остро нуждался в пополнении. Если он не сходит в магазин завтра, то забудет и в следующий раз придется идти за чем-нибудь уже готовым в круглосуточный на соседней улице, потому что сил на готовку после незапланированного выхода точно уже не останется…       В какой момент его жизнь превратилась в это?       Лишь на следующее утро, доедая остатки риса с курицей, залитой остатками соуса и составляя список покупок, он вспомнил про лежащий на журнальном столике в гостиной конверт с документами. И только после того, как тщательно вымыл посуду и заварил кофе ровно на две кружки, Наомаса вскрыл печать.       Внутри оказались две странно тонкие папки, посвященные жизни подростка, про документы которого с начала этой недели Айзава спрашивает со все большей настойчивостью. Так — словно еще немного и он самолично ворвется в здание муниципалитета, чтобы выпытать из служащих архива все необходимые ему файлы. Не самый хороший знак. Такое происходило с ним лишь после особенно сложных ситуаций с детьми, которых Айзава считал… устойчивыми. Казавшимися стабильными.       Или способными очень хорошо сдерживать себя.       Что бы не произошло, Шинсо, похоже, все-таки показал что-то, что заставило его забеспокоиться. В ином случае Стерка бы так сильно нервничать не стал.       Не тогда, когда ребенок уже в безопасности и у него под контролем.       Наомаса отпил немного кофе и со вздохом открыл папку.       Конечно, он не удивился, обнаружив в первом файле фотографию. Ту самую, уже знакомую фотографию, с безразлично смотрящим прямо в камеру — отчего казалось, что глаза его следят за каждым движением — Шинсо Хитоши. Наомаса лишь осмелился предположить, что часть выходных он точно потратит на встречу, если не с Айзавой, занятым на экзамене, то с Ямадой, который сможет передать всю необходимую информацию, которую удастся вытащить из сухих документов.       На первый взгляд, правда, все было в порядке.       Он уже видел часть этих файлов. Краткие и емкие характеристики, справки, рекомендательное письмо для UA из средней школы, табели успеваемости и достаточно скромный дисциплинарный лист — ничем не отличались от тех, что попали к нему на стол сразу после допроса в больнице. Конечно, не каждый студент-герой мог бы похвастаться такими аккуратными сводками. Что, на самом деле, не так уж удивительно. Чаще всего характеристики детей из геройских классов набирали от двух до пяти-семи случаев использования причуды в не учебных целях и за пределами школьной территории. Но из-за особенности причуды конкретно Шинсо — подобные заметки могли стать не просто проблемой для поступления не только в UA, но и вообще в любую другую школу, способную похвастаться высоким уровнем образования и соответствующим статусом.       Многие подростки по незнанию совершали подобные ошибки — игры с легким гипнозом, отрывочное чтение мыслей или чувств, создание разного рода галлюцинаций или телепатия — казались интересными и невероятно привлекательными. Но стоило лишь сведениям о применении причуды не на специально выделенном под освоение уроке дойти до учителей или, не приведи Ками, сразу к участковым, как немедленно начиналось расследование, которое далеко не всегда приводило лишь к выговору. И, похоже, парень прекрасно это понимал. Судя по отметкам, единственной проблемой Шинсо были опоздания и периодические прогулы. Возможно, именно о них в разговоре с Айзавой упоминал директор приюта… одного из приютов.       Наомаса потер переносицу. Это… уже далеко не одна предстоящая встреча.       Он быстро пролистал документы в поисках привычных цветных вкладок, которыми обозначались все выписки с походов не только к консультанту по причудам, но и ко всем связанным с ними специалистам. Если Шинсо сменил несколько заведений — и тем более находящихся достаточно далеко друг от друга, то таких должно набраться больше обычного…       Наомаса чуть не выругался, когда не нашел ни одной.       Такого просто быть не может. Детям необходима помощь специалиста, чтобы не навредить не только другим, но и себе. Первые зачатки сознательного контроля над причудами закладываются именно при помощи консультанта — специальных упражнений, которые подбираются под каждый тип причуды, согласно строгим правилам и нормам. Несоблюдение этих правил практически всегда приводит к несчастным случаям, жертвами которых становятся и сам пользователь, и окружающие его люди.       И если причуда Шинсо не так далека от причуды самого Наомасы, то даже без совета с Сансой, который гораздо чаще занимался всем, что связанно с детьми, оказавшимися вовлеченными в проблемы, он мог сказать, что отсутствие в папке трех ключевых справок от непосредственно консультанта, психиатра и невролога не просто за последние пять лет, а вообще — это проблема.       Очень серьезная проблема, за которую кому-то придется ответить. Если не по статьям, связанным с откровенным пренебрежением здоровьем ребенка, то за халатность по отношению к служебным обязанностям, в которые входит полугодовой отчет в том числе и по средствам из общего бюджета, предназначенным для поддержания здоровья детей.       Кто без этих справок может подтвердить, что Шинсо страдает не только от явных проблем со сном, но еще и от головных болей, нарушений сознания, невроза и галлюцинаций? И это только то, что Наомаса смог сходу вспомнить. Сколько еще симптомов может вызвать бесконтрольное развитие ментальной причуды?       А той, что связана с контролем над другими?       Насколько сложен может быть механизм захвата чужого разума? Что испытывает Шинсо, беря под свой контроль других? Ощущается это как раскол самого себя на части, что управляют разными телами одновременно, или борьбу с чужим сознанием для подачи команд? Если ему нужно получить ответ на вопрос, прежде чем захватить контроль, означает ли это, что он непосредственно проникает внутрь чужого разума? Или, может быть, просто получает возможность отключить его до получения нового стимула? Может ли он почувствовать то, что испытывают владелец тела под его контролем? Может ли заставить его сказать все, что ему нужно? Одной лишь командой остановить биение сердца или дыхание?       Что произойдет, если что-то пойдет не так?..       У него нет ответов. Ничего нет. Все что они знают о причуде Шинсо — записано при самом первом осмотре в участке в тот самый день, когда его регистрировали для передачи органам опеки. И это при условии, что больше половины могло быть записано со слов самого ребенка. Во время таких процедур, когда все продиктовано лишь краткой необходимостью ввести основные моменты — как включается причуда, что делает и как выключается — не принято выяснять детали. Предполагается, что после определения ребенка в специализированное учреждение в любом случае будут проводиться плановые осмотры и подробные исследования состояния здоровья. Выявление всех механизмов участковым специалистом в этом случае оказывается просто бессмысленной тратой времени, поскольку дальше с ребенком он может больше никогда и не встретиться — работать с ним будет прикрепленный к приюту консультант, который прекрасно знает, что полагаться на старые записи, когда причуда еще продолжает развиваться, только обретая конечную форму, может быть не просто бессмысленно, а по-настоящему опасно, и поэтому начнет собственное обследование для выяснения подробностей.       Каждый новый консультант всегда проводил одну и ту же процедуру при первой встрече с пациентом. Не важно — ребенок он, подросток или взрослый. Работа не начнется, пока он не попросит продемонстрировать причуду, очень подробно расспрашивая что и как пациент делал и чувствовал. Без этого…       Без этого все возможные последствия предсказать невозможно.       Наомаса снова вздыхает, потому что… ничего с этим сделать он не может. Не прямо сейчас и не напрямую.       Он, конечно, прекрасно осознает, что ему недостает знаний в этой области. Но его опыта достаточно, чтобы понимать — то, что Шинсо до сих пор находится в своем уме и не проявляет признаков нарушения сознания, нечто сродни чуду. Для таких как они это подобно тем редким случаям, когда дети с причудами мутации вырастали не подозревая, что любимый чай их дражайшей бабушки может обратиться для них смертельным ядом, а владельцы причуд-излучателей никогда неосознанно не активировали свою силу в моменты особенно ярких эмоций. Сколько таких случаев известно? Насколько мал процент удачных совпадений?       Какова вероятность, что вменяемость и отсутствие явных патологий у Шинсо — это всего лишь совпадение?       Наомаса попытался сделать несколько пометок, чтобы потом составить заявление сразу со всеми ссылками на доказательства, значительно облегчая процесс выдвижения обвинений против людей, ответственных и за многих других детей, но учитывая полное отсутствие каких-либо сведений, все что он мог сделать это вписать «информация отсутствует, требуется уточнение». Эти бумаги могли понадобиться им, когда бы пришло время посещения всех трех приютов, но раз их просто… нет, то… Ками, ему нужен Санса. Это будет скандал. Три сертифицированных заведения. Никаких записей о состоянии здоровья ребенка, по классификации попадающего в категорию «потенциально опасных». Этим заинтересуются даже те, кого совершенно не волнует судьба подростка. С такими обстоятельствами есть несколько вариантов, как это могло произойти.       И практически все подразумевают или фальсификацию, или намеренное уничтожение записей.       Очень, очень громкий скандал. Им придется сильно постараться, чтобы выяснить все без лишнего шума.       Тут же он пометил настоятельно рекомендовать показать Шинсо специалисту. Незу не станет, конечно, пренебрегать такими вещами, но, в свете последних событий, Наомаса не доверял собственной памяти и записывал скорее для себя, чем для кого-либо еще. Забыть упомянуть о чем-то настолько важном просто недопустимо.       Он пролистал в самый конец папки — к старым документам. Ему определенно нужны сведения о возможных родственниках и биологических родителях. Обо всех, кто мог бы иметь с мальчиком официальные контакты. Если кто-то из них связан с незаконной деятельностью, то это могло бы объяснить некоторые знания и навыки. Или нормальное развитие причуды без упоминания консультанта в официальных документах. И, к тому же, создать проблемы при выдвижении обвинений. Судимость родственников — это уже повод усомниться в законопослушности подростка.       Кофе медленно остывал на столе. Еще немного и пить его станет совершенно невыносимо.       У Наомасы были подозрения, что с биологическими родителями Шинсо должно было что-то случиться, поскольку просто так дети в приюты не попадают. Он просто не думал, что все окажется именно… так.       Шинсо Хитоши в возрасте примерно шести лет — точная дата рождения неизвестна — был найден осенью в Токородзаве. Со слов пожилого мужчины, приведшего за руку маленького мальчика в участок, он обнаружил его спящим в куче опавших листьев под лавочкой в парке. Тогда было раннее воскресное утро и людей на улицах практически не было. Если бы в парке не царила безмятежная тишина никто мог бы и не заметить шуршания листвы. А все, что мог рассказать сам Шинсо, ограничивалось лишь именем. Ни возраста, ни фамилии, ни имен родителей, ни места жительства, ни как попал в парк — он не знал. Определить возраст и успевшую уже достаточно хорошо развиться причуду смогли только после осмотра участковым врачом, который внес первые и, как выяснилось, чуть ли не последние данные в медицинскую карту.       Здесь Наомаса откровенно потерялся в сокращениях и терминах, сумев определить по знакомым символам только, что речь шла о прививках, возможных инфекциях и направлении на дальнейший осмотр и сбор анализов уже в больнице. Ему все-таки придется проконсультироваться с Сансой. Он гораздо чаще имел дело с такими файлами, редко озвучивая на собраниях все подробности, ограничиваясь лишь емкой выжимкой, достаточной для продолжения работы.       И это только первое появление мальчика, а у Наомасы уже столько вопросов… И это не говоря уже о том, что именно тогда была сделана первая запись о причуде.       Шесть… с тех прошло уже почти десять лет. Десять лет, за которые причуда не могла никак не измениться. Просто немыслимо.       Дальнейшее расследование ни к чему не привело. Ребенок твердил, что ничего не помнит. На его одежде не было найдено ничего, что могло бы указать хотя бы магазин или место производства, что позволило бы очертить примерное поле поисков. И все пятна были оставлены листьями, в которых он спал. Попытки же сопоставить из смешения каких причуд могла появиться «промывка мозгов» привели лишь к выводу, что если это не случайная новая мутация, то единственными возможными родственниками могли бы оказаться выходцы из трех семей, не просто проживавших в разных концах Японии, а задокументировано находившихся слишком далеко от того места, где был найден Шинсо. Для расследования это был тупик. Уже спустя месяц активные поиски прекратили, ограничившись лишь упоминанием нашедшегося беспризорного ребенка в газете и…       Наомаса глубоко вдохнул, выдохнул и поднялся с дивана, чтобы сходить за лежащим в спальне ноутбуком. Ему нужно это увидеть. Нужно убедиться, но… Черт возьми, до этого момента он не обращал внимания на то, какими именно иероглифами записано имя Шинсо, и не знает, кто мог даже подумать о том, что это будет хорошей идеей. Быстро найдя архив новостного издательства и перепроверив даты, он без труда пролистал до сканов того самого выпуска «SaitamaNews», в котором была опубликована небольшая статья примерно в середине газеты, на развороте между рекламой косметики и скандалом вокруг инцидента на каких-то съемках.       Под заголовком «Найден ребенок» сразу шло краткое описание и маленькая квадратная фотография, подписанная «Хитоши ШинСо». Мальчик «управляющий сердцем» сидел у серой стены, смотря в камеру, словно затравленный зверь, вжимаясь спиной в спинку стула и вцепившись пальцами в сиденье. От страха у него на лице у Наомасы неприятно заныло в груди. Царапины под левым глазом с синяками на носу и подбородке по большей части скрывались за длинными спутанными волосами, что делало фотографию только печальнее. Сколько бы он не работал — смотреть на пострадавших детей было тяжело. К этому нельзя просто привыкнуть.       Только сейчас дело было не только в этом.       Они действительно решили записать ему в качестве фамилии игру слов<i>, основанную на причуде.       Существуют правила и нормы. Чертов список согласованных имен и фамилий, специально для подобных случаев. Наомаса уверен, что сочетание иероглифов «разум» и «управлять», которые можно прочитать как «сердце», использовалось в статье, чтобы обойти запрет о неразглашении причуды несовершеннолетних без письменного согласия действующих опекунов. Это самый простейший способ привлечь внимание читателей, когда на странице рядом находится раздутый до невозможности скандал. Он очень хочет знать, кто позволил этому без правок пройти в печать, но может понять, почему так поступил автор статьи.       Однако присвоение фамилии в официальных документах так работать не должно.       Особенно, когда это может напрямую отразиться на будущем ребенка. Практически любой прочитавший статью поймет, что в заголовке речь идет о причуде. Причуде, что может быть использована для невообразимого количества совершенно разных преступлений. Просто чудо, что ребенка не попытались похитить еще в момент выхода этой газеты, а не после выступления на Спортивном Фестивале.       Сразу после уже Шинсо Хитоши передали под опеку муниципального приюта Сайтама, где он пробыл почти пять лет — до самого конца начальной школы. По какой-то причине, данных об этом периоде было не так много. Скорее даже слишком мало. Только бумаги об успешном выпуске и пара справок. Что-то в этом было не так. Хорошо, может быть, Наомаса редко погружался так глубоко в прошлое детей, но, когда все-таки в этом возникала необходимость, он часто обращал внимание на множественные заметки воспитателей и учителей. Все успехи и принятие участия в школьных мероприятиях, спонсируемых непосредственно министерством образования, тщательно фиксируются. Особенно, когда речь идет о тех, что касаются причуд. После проведения таких уроков, конкурсов или фестивалей вся отчетность строго проверяется, а при выпуске дополнительно выдаются если не официальные грамоты для портфолио, то лист достижений, в котором прописаны все мероприятия и проявленная в них активность или ее отсутствие, копия которого обычно обязательно присутствует рядом с табелем успеваемости. Однако здесь не было… ничего. Минимум заметок, ни одного замечания о детских шалостях, которых в этот период может набраться на несколько страниц, никаких достижений, никакого упоминания об участии или пропуске дополнительных занятий. Словно бы Шинсо был призраком, который попадался на глаза лишь за сном в неположенных местах и во время тестов. Не было даже ни единого пропуска — документы абсолютно стерильны и лишены личных характеристик.       Это ненормально. Так не должно быть.       Дети простужаются и пропускают школу. Они дурачатся на уроках и обязательно хоть раз попадутся за беготней по коридорам, разрушительных играх с одноклассниками или взамен получат пометку «проблемы с социализацией» и личные беседы с классным руководителем и школьным психологом. Пустых страниц быть не должно. Их быть просто не может.       Но, тем не менее, у Шинсо они были. И если Наомаса имел хоть каплю чутья, то именно здесь следует искать истоки проблемы. Хотя бы потому, что с таким минимумом при переводе в приют для детей постарше возникли бы вопросы. Поднялся бы шум. Как вообще выбрали, в какой приют его перевести после окончания начальной школы, если о ребенке известно лишь имя и успеваемость? Куда с таким вводными могли без вопросов принять…       Наомаса, хмурясь, переворачивает страницу и чувствует, как пропускает сразу несколько ударов сердца, практически забывая, как дышать.       В файле рядом с копией свидетельства о выпуске из муниципального приюта «Для самых маленьких» находился оригинал свидетельства же о зачислении в частный приют «Солнышко» в Сайтаме.       Тот самый приют, что около года назад обрел широкую известность среди всех подразделений органов внутренних дел от Хокурико до Канто в качестве инцидента, названного «Черное солнце».       Инцидента, связанного с продажей детей.       Наомаса не знал всех подробностей — в этом расследовании он тогда участия не принимал — до нужного уровня допуска его повысили только через несколько месяцев после его окончания. Однако в то время практически весь отдел вместе с подразделением Йокогамы и несколькими агентствами андеграундного героизма уже полгода пытались раскрыть сеть поставщиков редких товаров биологического происхождения на черный рынок Токийского залива. Тогда они лишь благодаря случайности буквально нос к носу столкнулись с героем под прикрытием, преследовавшим фургон с детьми, которых везли на продажу на аукцион.       Тот самый аукцион, штурм которого планировалось провести менее чем через неделю.       Никто не предполагал такого развития событий. Никто не знал, что в этом будут замешаны дети. Никто не мог предсказать, что за одну ночь им придется поднять по сигналу тревоги несколько десятков геройских агентств, чтобы разом оцепить все побережье залива.       У них не было права на ошибку. Каждый упущенный злодей грозил обернуться еще большей катастрофой.       Поднявшегося в процессе шума было достаточно, чтобы привлечь внимание прессы. Он слышал, что большую часть инцидента удалось сохранить в секрете лишь чудом. Из всего объема данных в газеты попало лишь то, что и так должно было пойти в печать, но… немного позже. После того, как выяснится, что все пострадавшие теперь в безопасности, а преступники захвачены.       Во всей этой схеме непосредственно сотрудники приюта занимались продажей детей с определенными причудами — чаще с различными мутациями — злодейским организациям, после чего проводили тщательный сбор и уничтожение всех документов, в которых они упоминались, установив в подвальном помещении мусоросжигатель. Уже этого было достаточно, чтобы вселить ужас и тревогу в большую часть жителей не только Сайтамы, где непосредственно приют, считавшийся одним из крупнейших среди соседствующих с Токио префектур, и находился, но и всей северо-восточной части Японии. Резонанс, который произвело это дело в обществе был уже достаточно ощутим.       Никто не мог допустить, чтобы широкой общественности стали известны подробности. Наомаса тоже знает лишь то, что пошло непосредственно в газеты и новости, но также он помнит и слухи, с тихой напряженной яростью ходившие по отделу.       Поговаривали о целом корабле с детьми, которых успели продать до штурма.       Он не уверен, существовал ли он на самом деле, но определенно поднимет документы. Прямо сейчас у него на руках дело одного из переведенных еще до инцидента из того самого приюта детей, который пробыл там минимум два года и не получил ни единой отметки о беседах, через которые во время расследования проходили все воспитанники «Черного солнца», каким-либо образом сумевшие выбраться оттуда за все одиннадцать лет его существования.       Еще раз. Так не бывает. Кто-то или допустил очень серьезную ошибку, или сознательно изменил бумаги. Данные не сходятся. Не может одновременно существовать упоминание о пребывании в приюте «Солнышко» в Сайтаме и не быть записи об участии в расследовании того самого «Черного солнца».       Наомаса отодвигает ноутбук, потирая переносицу. Это сложно. Он… не этого ожидал. Им нужно было подтверждение пренебрежения своими обязанностями работниками приюта и информация о родственниках. Возможно, немного личностных характеристик Шинсо из прошлых школ. Отсутствие у него серьезных нарушений в поведении и развитии в раннем возрасте. Не это.       Не огромная гора бесполезных, пустых бумаг, которые могли сказать лишь то, что они на самом деле ничего — совершенно ничего не знают о подростке, который уже минимум дважды имел дело с злодейскими организациями.       Все заметки бесполезны. Если данные изменяли и, возможно, далеко не раз, то все записи при открытии расследования будут поставлены под сомнение.       Он не думал, что будет звонить Мику, напряженно всматриваясь в тщетной попытке найти ответы на свои вопросы в безличные страницы документов, которые с тем же успехом могли бы оказаться полностью пустыми.       Он думает о совершенно безжизненном лице подростка на допросе. И еще о том, что не стал тут же набирать письмо в участок — тому же Сансе например.       Хотя вне зависимости от того, как все обернется, у Шинсо будут проблемы.       И у него, Наомасы, теперь тоже.       Потому что… черт, он не может допустить, чтобы ребенок пострадал из-за чьей-то немыслимой халатности. Он не может просто скинуть все эти проблемы на типичную схему расследования. Подобный подход неизбежно приведет к тому, что подозревать начнут самого Шинсо. И даже если мальчик замешан в изменении документов — нельзя скинуть всю ответственность за это на него.       Они… он ничего на самом деле о нем не знает. Знания, навыки, опыт… через что ребенку нужно было пройти, чтобы так вести себя на допросе? Скрываться так, что даже Айзава готов был признать, что он в этом хорош? Что происходило с ним, пока он был в том приюте? Что он мог там увидеть и узнать? Что решил скрыть ото всех, опасаясь, что это может вернуться и навредить ему?       Что он, Наомаса, может сделать, чтобы не разрушить все к чему Шинсо Хитоши стремиться, пытаясь стать героем, а помочь?..       — Мик на связи, что…       — Ямада, у нас проблемы. — он тяжело вздыхает. — Во сколько Айзава будет свободен?..

***

      Хитоши смотрит на детектива, а детектив смотрит на яблоки. Внимательно так. Словно они способны ответить ему на все вопросы вселенной, в глубине которой живет зло, которое однажды проснется и…       Он моргает, затем еще раз и очень-очень медленно разворачивается, исчезая за углом и тут же сворачивая в молочный отдел, только чтобы пройти его насквозь, делая вид, что да, все в порядке, он не паникует и нет, конечно же не пытается не срываться на бег с чуть более быстрого, чем того требовала ситуация, шага. Хитоши был абсолютно спокоен, совершенно собран и нет, не собирался практически врезаться в присевшего на корточки у полки с соками Томуру, который смотрел на ровные ряды коробок с апельсинками так, словно они лично его только что вот просто-таки смертельно оскорбили. Будь он на их месте, то постарался бы как можно скорее провалиться под землю, куда-нибудь в самые глубины ада, потому что даже там могло оказаться гораздо безопаснее, чем рядом с раздраженным злодеем, способным одним касанием стереть тебя с лица земли.       Что, учитывая внезапно открывшиеся перспективы новой встречи с детективом, переставало казаться такой уж плохой идеей.       Нет, Хитоши попадал в огромное множество совершенно нелепых, абсурдно идиотских и просто глупых ситуаций, но случайно столкнуться с одним единственным очень конкретным детективом в большом городе с невероятной кучей магазинов еще и именно в присутствии рядом немного разыскиваемого злодея было…       Умопомрачительно великолепно, непревзойденно замечательно и крайне уморительно.       Для всех помимо самого Хитоши.       Ладно, хорошо, возможно… только возможно, если бы он уже не прорыдал на плече того-кого-лучше-в-общественных-местах-не-называть постыдно неопределенное количество времени, то ему бы нестерпимо захотелось прямо сейчас лечь, свернуться калачиком на холодном кафеле и если не сразу умереть, то хотя бы еще немножко поплакать, потому что в самом же деле. Всему есть пределы.       И конкретно его пределы закончились еще в тот момент, когда Томура попытался столкнуть спящую дрянь с крыши.       Хитоши… устал. И все еще хочет кофе. И, возможно, чувствует, как сильно голова кружится вместе со всем помещением, но это началось еще после спуска с крыши, поэтому он старается не обращать внимания, чтобы не ощутить подступающую тошноту. Такое случается. Просто… сложный день.       Который должен был закончиться нормально, а не чертовой свиданкой с невольно перегородившим проход к выходу детективом. Тсукаучи-он-навсегда-запомнил-это-имя-Наомасой.       И попытка выблевать кишки на пол случайного магазина определенно лучше этот день не сделает.       — Ты живой? — Томура хрипит из-под капюшона так жутко, что Хитоши сначала даже не уверен, что звук идет ни откуда-то из самой преисподней. Ему сразу же хочется сказать «нет», потому что, во-первых, это правда, а во-вторых, ничего лучше он придумать сейчас не в состоянии, даже если очень постарается, но он все-таки останавливает себя, искренне пытается подумать и в итоге сипит не хуже Томуры:       — Нет.       Потому что… кого он вообще пытается обмануть? Хитоши не думает. Он не может. Не в этот конкретный момент. Не в этом конкретном магазине. Не с детективом, которого он будто бы спиною чувствует прямо сквозь несколько стен и кучу стеллажей. Хитоши очень сильно не в себе и это единственное, что он действительно понимает, стараясь не раскачиваться на месте в такт вращающимся перед глазами полкам.       Как в таком состоянии добраться до академии он не представляет. Даже не пытается.       — Мм… я вижу.       Зато Хитоши — не очень.       Томура — черная клякса с извилистыми мазками белых-белых волос и яркой, почти что светящейся красной бездонной дырой на месте глаза, не сокрытого капюшоном. У него в руке рыжим пламенем горит коробочка апельсинового сока. Возможно, того самого, на который он смотрел с невероятной ненавистью всего пару секунд назад. И поднимается с корточек он резкими рывками, изгибаясь, кривя плечи и раскачиваясь. Странно. Неправильно. Жутко.       Будто еще чуть-чуть и его в кровавую лужу расплющит сошедшая с ума гравитация.       Но стоит лишь моргнуть, как видение исчезает, и перед ним стоит все еще немного покачивающийся, но уже нормальный Томура, которого выдают только беспорядочно торчащие из-под низко натянутого капюшона волосы и как-то по-особенному жутко отражающие холодный свет ламп глаза, смотрящие прямо на Хитоши. Он молчит. И все еще смотрит. Только не тем убийственным взглядом, которого достойны, похоже, лишь два создания в этом мире — Всемогущий и несчастный сок, а таким, словно он хотел что-то и теперь упорно пытается вспомнить что. Выглядит жутко. Даже для него. Такие пристальные взгляды никогда не приводят ни к чему хорошему. А Хитоши ему даже про детектива еще не сказал.       Черт. Это так сложно. Он не готов. Нет. Не сегодня. Может… через недельку? Две? Он так устал…       Но тут Томура вспоминает, зачем внезапно решил поиграть в молчаливые гляделки и решает, похоже, рассеять, словно ветер облака, все ненужные и ставшие резко бессмысленными подозрения, а потому поднимает на уровень глаз банку великолепного, холодного, просто замечательного, темного, удивительно прекрасного и лучшего, что вообще могло случиться с ним за последние дни, кофе. Она ярко-красная, обманчиво глянцевая из-за испаряющихся с поверхности капелек и с ядовито-желтым ключиком, который он просто обязан будет оторвать и забрать себе, потому что это…       О Ками.       Хитоши замыкает без всякой возможности вернуться, потому что там, зажатое меж трех пальцев, находится то самое чудо, о котором он мечтал неделями, с трудом вдыхая запахи, иногда заполняющие учительскую так, что становилось невозможно дышать без заполняющей всю душу зависти.       — Твое. — хрипит это воплощение самого дьявола, легко подбрасывая блестящую красным банку кофе так, будто совершенно не собирается ее ловить.       И Хитоши мгновенно срывается с места, перехватывая в полете сокровище так, будто нет у него ни головокружения, ни черных точек, маячащих перед глазами, ни дрожащих рук, которым он не доверил бы поднять даже карандаш, потому что нет. Он не позволит этой прелестной и такой желанной баночке смяться о серый грязный кафель. Ни в этой вселенной — ни в иной другой. Серьезно, он не в настроении пережить потерю подобного масштаба. Просто… не сегодня. Ему не хватит душевных сил сдвинуться с места и как-то добраться до академии без кофе, которое было так близко. Не в таком состоянии.       Не после того, как на уснувшую дрянь откуда-то сверху спикировала другая.       Банка настолько холодная, что жжет кожу ладоней и Хитоши отказывается понимать, как Томура мог держать ее всего тремя пальцами черт знает сколько времени, а после этого еще и полезть той же рукой в ближайший холодильник за рыжей — и, судя по всему, апельсиновой — газировкой, словно одного только сока ему было мало. Вместо этого он все еще пытается не думать, что за счеты у опаснейшего злодея с апельсинами, но все-таки кашляет, прочищая горло, наивно полагая, что это хоть как-то поможет, и немного — самую малость, правда — натужно сипит:       — Там… кхмкх… герой ушс-сшел. Но в про-их-ходе… политс-сейский. В гражданском. — голос пытается упасть до неразборчивого шепота, а горло жжет так невыносимо, что хочется выпить реку, но сказать надо, потому что никому из них вот прямо сейчас проблемы не нужны. У Хитоши их и так больше, чем — по его личному мнению — допустимо иметь по всем мыслимым и немыслимым законам мироздания, а Томура «не в настроении».       Что бы это в его понимании не значило.       Об этом Хитоши тоже думать не собирается, потому что в их обстоятельствах — прямо здесь и прямо сейчас — думать о подобном означает затронуть ту жизнь, в которой нет места ни дряни, ни храму на холме, ни крыше, на которой теперь навсегда суждено остаться доказательству их встречи и союза, которому тоже нет в ней места. Он не планирует устраивать самому себе катастрофу со столкновением двух миров, которые ни за что не должны пересекаться, если он хочет избежать апокалипсиса масштабов его личной маленькой вселенной.       Это сложно. И в том числе из-за детектива в соседнем проходе.       Нельзя просто взять и объединить привычную реальность с тем, что не существует в ней для абсолютного большинства. И Хитоши, и Томура, и, вероятно, даже Тодороки покажутся другим лишь умалишенными, что видят жуткие отвратительные галлюцинации. Выступят жертвами жестоких обстоятельств. Такой предсказуемый сценарий. Кого удивит, что беспризорный подросток с проблемной причудой, неуравновешенный злодей и восходящая звезда героизма с подозрительными шрамами оказались не в своем уме? Так и должно быть. Они скажут, что так и работает жизнь. Кто-то ломается, а кто-то движется вперед, сметая все препятствия.       Просто смешно.       Они и не подумают, что могут существовать те препятствия, которые увидеть суждено далеко не каждому. Не смогут даже помыслить о том, что смести их невозможно. Что все, на что они могут надеяться — это что препятствие само решит пройти мимо. Не заметить. Не обратить внимания. Не разорвать на куски, жадно вгрызаясь в брюхо и выедая внутренности. Что по-настоящему спастись от него невозможно. Что все что остается — это жить, храня при себе свечи, и бояться, бояться, бояться, что однажды может уже не повезти.       Что дрянь поймает взгляд.       Что причуда не сработает.       Что все произойдет настолько внезапно и быстро, что среагировать уже не получится.       Что однажды настанет день, когда дрянь окажется настолько реальна, что ее начнут видеть все.       Это просто… другое. То другое, которое ни детектив, ни Айзава, ни Бакуго, ни возможно даже Тодороки, о котором Хитоши известно слишком мало, понять не смогут.       Потому что они не видят. Зато видит Томура. И это решает… всё.       — Ты его знаешь?       Хитоши не уверен, специально Томура понизил голос практически до шипения или это годами выработанная привычка, но все равно кивает, потому что других вариантов на самом деле нет. Как вообще можно понять, что перед тобой коп в гражданском, если вы не… «знакомы».       — Мгм… идем.       И разворачивается куда-то в сторону касс так, словно ничего только что не слышал. И какое-то мгновение — яркую вспышку раздражения — Хитоши хочется возмутиться, спросить шипя, как и что они будут делать, если детектив хоть одного из них узнает. Но уже в следующую секунду, словно по щелчку, протест умирает под резко усилившимся давлением в висках. Хорошо. Неважно. Просто… дайте ему кофе. Он не готов иметь с этим дело. Он никогда вообще не готов иметь дело с детективом.       И особенно, когда одно лишь его присутствие здесь и сейчас угрожает схлопнуть две вселенные, безвозвратно разрывая в мелкие клочья сразу обе.       Насколько сложно будет пережить коллапс масштаба всей прожитой жизни?       Хитоши натягивает капюшон еще ниже так, будто это вообще возможно, не разорвав его на части, и пытается сделать вид, что полки не идут угрожающе пересекающимися друг с другом волнами перед глазами, а нахождение их красочного, словно только что вылезшего с помойки дуэта посреди светлого и опрятного магазинчика вполне нормально и не вызывает у него желания непрерывно щелкать суставами, чуть ли не выламывая пальцы. Идти ни на что не натыкаясь становится настолько сложно, что это, кажется, замечает даже раздражающе шаркающий по кафелю кедами где-то впереди Томура. Хитоши моргает.       И почему-то упускает тот момент, когда Томура не только замедляет шаг, но и оказывается совсем близко, удерживая его одной рукой от падения и хмуро глядя сверху вниз из-под капюшона. Лицо снова размывается серой кляксой. Лишь глаза продолжают гореть кровавыми лужицами. Какое-то мгновение кажется, будто весь мир — это холод банки в сжавшихся до боли пальцах и неподвижная, словно бы совсем застывшая, рука на плече. И Хитоши во всем этом совсем не существует. Он — лишь сгусток тумана, заполняющего череп. Скомканные куски ваты, что пытаются удержаться вместе, не разлетаясь по черному-черному пространству, у которого не ни начала ни конца. Дрожь, сотрясающая все вокруг.       А потом все возвращается, и голова гудит в такт тихой мелодии из динамика над кассой и голосам окружающих людей.       И это ни черта не смешно, потому что Хитоши чувствует, как задыхается больше не в силах сопротивляться бьющей тело дрожи. Он на грани. И вот-вот готов свалиться в настоящий обморок, из которого его вытащить окажется не в силах даже кофе.       — Меняем план. — Томура все еще шипит, а Хитоши совершенно отказывается понимать в какой момент между «я видел полицейского» и «пришло время умереть в проходе магазина» у них успел появиться какой-то там «план». — Иди рядом и не дергайся. Я все сделаю. Замри и постарайся не отключаться. Я не хочу тебя случайно убить.       Это так мило с его стороны. Хитоши должен быть растроган и польщен до глубины души.       Только рука, свободно обхватившая плечи, и опасно близкие к шее пальцы как-то не располагают к душевным благодарностям и активному восхвалению чужой доброты. Если план Томуры состоит в том, чтобы придушить его прямо на глазах у детектива, то Хитоши… ничего на самом деле не сделает, чтобы предотвратить подобный беспредел. В голове так пусто… будто воздушный шар наполнен гелием. Ноги подкашиваются на каждый второй шаг. Так сложно просто следить за ними. кроссовки шаркают по полу не хуже кед Томуры, который делает это будто специально. Хитоши прекрасно знает, что он умеет ходить бесшумно.       Шарк… шарк-шарк…       Чужие голоса то приближаются, то отдаляются.       Шарк-шарк-шарк…       Ему кажется, что однажды такое уже происходило с ним.       Шарк-шарк-стоп.       Черные точки перед глазами сменяются белыми пятнами. Он словно видит все что происходит и одновременно с тем — совершенно ничего. Лишь белый, шипящий помехами экран. Сознание напоминает сломанное радио. Хитоши слышит, как где-то над ухом цыкает Томура, и прижимается ближе. Он — единственное реальное, что есть здесь и сейчас. Голоса искажаются и звучат, словно сквозь толщу воды. Он не вслушивается. Сложно сосредоточиться. Ощущение, будто если рука внезапно пропадет с его плеча — он потеряется в этом водовороте странных звуков и цветастых пятен. Держать глаза открытыми странно больно и совсем неприятно, но Хитоши понимает, как-то еще знает, что если он позволит себе зажмуриться, то это будет не хорошо.       Он не помнит почему.       Но знает, что если что-то не хорошо, то это больно. Гораздо больнее, чем просто держать глаза открытыми, стараясь моргать медленно и осторожно, не вздрагивая каждый раз, когда все перед ними вспыхивает белым пламенем, стоит только векам приподняться.       Томура что-то говорит.       Хитоши узнает его, потому что он снова шипит и это настолько похоже на изломанный динамик, что пробивается сквозь нарастающий звон.       «Я держу. Не дергайся.»        Он не знает, что это значит. Но точно знает, что должен слушаться. Прямых приказов нужно слушаться. И поэтому не вздрагивает, когда холод покидает пытающиеся ухватиться за исчезающее ощущение пальцы. Хитоши чувствует, как начинают дрожать колени, и тошнота подкатывает к горлу. Почему-то хочется заскулить. Наполняющая голову вата пульсирует.       Рука на плече сжимается раз, два, три…       И его отпускает. Перед глазами немного проясняется и начавшие было подниматься к ушам плечи возвращаются на место. Он видит, как красное приближается к дрожащим застывшим на месте рукам, будто пытавшимся за что-то ухватиться и с тихим выдохом принимает холод — это банка, он должен помнить, что это банка, та банка, которую дал ему Томура, — обратно. Дышать будто становится чуточку легче и Хитоши пытается сосредоточиться на этом ощущении. Грудь поднимается и опадает. Осторожно, медленно и постепенно. Он не должен спешить. В вопросах дыхания спешить нельзя.       Он слишком хорошо помнит, как начал задыхаться, когда поспешил.        Громкое пиканье сбивает его с ритма и Хитоши едва успевает удержать себя на месте. Он резко вдыхает, понимая, что на секунду задержал дыхание, и чувствует, как Томура небрежно пожимает плечами, отвечая что-то стоящему за кассой человеку, который протягивает ему банку апельсиновой газировки. И это почему-то так странно. Будто бы неправильно. И Хитоши щурится на рыжую банку, пытаясь понять, что с ней не так.       И, видимо, думает долго, потому что рука на плече чуть сжимается и Томура подталкивает его вперед. Хитоши вновь шаркает, ориентируясь лишь на тепло, исходящее от идущего рядом Томуры. Двери магазина со звоном разъезжаются и прохладный ветер немного ерошит волосы, скидывая капюшон. Это приятно, и он не может заставить себя вернуть его на место. Запах пыли и металла от одежды снова забивает нос. Томура что-то бормочем совсем неразборчиво, даже для чуть прояснившегося слуха. И Хитоши наконец сильно жмурится не готовый ко встрече со слишком ярким, слишком внезапным и жарким солнцем.       Но это все — все равно лучше, чем то, что было там, внутри.       Он приоткрывает глаза и смотрит на банку в руках. Красный металл буквально горит в свете солнечных лучей. Томура похлопывает по плечу, заставляя отмереть и резко свернуть за угол. Хитоши чуть не спотыкается и смотрит немного вбок и вверх. Прямо в искаженное предостерегающе безумной — совсем не той кривой и пустой, но знакомой — ухмылкой лицо, отвернутое от него куда-то в сторону.       И Хитоши не понимает. Это тоже неправильно. Что-то в этом тоже очень сильно не так.       А через секунду, две или целую минуту, когда они уже оказываются сокрытыми тенями соседних домов, происходит сразу несколько вещей.       Томура резко дергается, заставляя Хитоши, все это время полагавшегося лишь на его поддержку чуть не свалиться, разбивая колени, и все-таки хватает его за горло. А там, откуда они только что пришли появляется знакомая фигура, даже в такую жару решившая не расставаться с очередным совершенно скучным плащом.       — Не с места. — детектив не кричит, но совершенно точно взволнован. Поза напряжена, а взгляд упирается точно в руку, которой Томура держит его за горло.       А потом внезапно сжимает, невменяемо хрипя и заставляя совершенно позорно заскулить от неожиданности, вызывая невероятное выражение ужаса на лице детектива. И тогда Хитоши понимает две вещи.       Очевидно, план Томуры действительно состоит в том, чтобы удушить его прямо на глазах у детектива — раз.       И вся его суть в том, что так должен думать только сам детектив — два. Потому что пальцы сжимают достаточно сильно, чтобы оставить синяки, но не так, чтобы действительно перекрыть путь воздуху или вдавить кадык поглубже в горло.       Просто потрясающе. Ему кажется, что он сейчас свалится в обморок. Сердце колотится так, что он чувствует его биение прямо в висках и животе одновременно. Колени ватные совершенно, а голова отказывается выдавать связные пути выхода из сложившейся ситуации.       — Будь осторожнее, маленький герой. — Томура делает вид, будто бы шепчет ему на ухо, но они оба понимают, что детектив прекрасно все слышит, но все еще стоит, не в силах самостоятельно изменить хоть что-нибудь. Единственная реальная причина, почему он мог так открыто выскочить прямо за ними — протянуть время или удостовериться, что Хитоши просто убьют, а не утащат куда-нибудь. Снова. — В следующий раз тебе может так не повезти.       Он совершенно отвратительно и скрипуче смеется. И это настолько сильно отличается от его тихих смешков на крыше, что Хитоши прекрасно понимает — даже если этот смех когда-то был для него естественным сейчас это лишь имитация абсолютного помешательства.       Потому что истина в том, что для Тех, кто видит безумие - это пустая тишина, наполненная лишь ожиданием.       Рука сжимается сильнее и на какую-то секунду, всего лишь мгновение, Хитоши действительно чувствует, что не сможет вдохнуть. Но это совсем не пугает. Он стискивает зубы, скашивает глаза на детектива, который замер в ужасе от откровенной беспомощности, и двигается так, будто хочет толкнуть Томуру локтем, слыша тихий — настоящий — презрительный смешок над ухом и видя детектива, что успевает лишь дернуть головой, будто говоря ему «нет».       И тогда толкает уже Томура. Резко внезапно и с такой силой, что даже если бы Хитоши был в состоянии твердо стоять на ногах, то не удержался бы, полетев прямо навстречу асфальту. Детектив тут же срывается ему на встречу, будто вовсе не думая о том, что это могла быть лишь уловка, чтобы заставить его приблизиться на расстояние вытянутой руки, и каким-то чудом успевает смягчит его падение. Краем глаза Хитоши видит бесшумное черное облако что поглощает криво ухмыляющегося Томуру, будто бы одной только этой ухмылкой говоря:       — Еще увидимся, гер-рой.       «Ты мне должен» — остается лишь между ними.       Туман схлопывается, исчезая, и Хитоши смотрит на сжимающего его за плечи детектива, понимая, что черт.       Кажется, у него проблемы.       — Шинсо, ты в порядке? Он ничего не успел?.. — детектив задыхается и смотрит на него такими обеспокоенно взволнованными глазами, что Хитоши становится его даже жаль. Он не знает, что Томура не убил бы его. Не из-за такой мелочи.       Не когда им еще предстояло понять, что за уроды увезли их на чертов Холм и почему.       — Я кхакх… — он резко кашляет, потому что, конечно, внезапное удушение его и так уставшему от всего, через что Хитоши заставляет его пройти, горлу на пользу не пошло. Он прикрывает глаза, мотая головой и надеясь, что такой ответ детектива устроит.       — Хорошо… хорошо. Не напрягайся. Я тебя понял. Давай… — детектив поднимается сам и протягивает руку Хитоши. И ему ничего не остается, кроме как принять ее, надеясь, что ни один только Томура не против, что на него наваливаются при ходьбе. Шаркать самостоятельно от отказывается.       Особенно, если детектив решит отвезти его сразу в участок.       — Все в порядке, ты можешь опереться на меня вот так… — он поддерживает Хитоши за бок, но не заставляет перекидывать руку себе через плечо. — Отлично. Ты можешь идти? Я живу рядом и… — детектив вздыхает. Тяжело и будто бы пытаясь успокоиться. — Нам очень повезло. Если бы он не решил, что я вызвал подкрепление все могло закончиться гораздо хуже. Я рад, что ты в порядке. — и детектив улыбается ему. Вымученно, совсем не обнадеживающе, но стараясь, правда стараясь показать, что все не так уж и плохо. Ему, Хитоши, улыбается.       И… это совсем не то, чего он ожидал, потому что это не Хитоши угрожала опасность, это не он не знал, что ничего серьезного на самом деле не произойдет, это не он повис в неизвестности между внезапной смертью подростка от рук злодея и смертью и подростка, и самого себя от рук все того же злодея. И Хитоши знал, что может пожалеть об это уже, может быть, совсем скоро, когда его начнут расспрашивать о том, а не специально ли он спланировал все это, чтобы позволить Шигараки убить детектива, но сейчас…       Сейчас он улыбается дет… Тсукаучи в ответ — неуверенно и наверняка криво, но стараясь показать, что да, он прав. Все гораздо лучше, чем могло бы быть.       Потому что Наомаса Тсукаучи волновался. Действительно волновался о том, что может произойти с ним. Бросился вперед, как только увидел возможность и совершенно не думая о себе, не имея реального плана. И это… так глупо и бессмысленно, но вызывает такое странное и теплое чувство в груди, что Хитоши совсем не знает куда себя деть и что с этим делать.       — Я… знаю, что это не лучший план, но пока я не могу отвести тебя в участок, поэтому давай попробуем добраться до моей квартиры. Это через дорогу. Совсем недалеко. О… — он на секунду замирает и снова тяжело вздыхает. — Возможно позже мне придется вернуться за пакетами.       Хитоши отстраненно кивает, все еще пытаясь сосредоточится на теплом пушистом комочке где-то внутри. И смотрит вниз тут же понимая, почему Тсукаучи решил не заставлять его разжимать руки, и что все это время было не так.       Его пальцы все еще сжимали красную-красную баночку с кофе, к которой теперь прибавилась маленькая смятая меж пальцами бумажка, глядя на которую Хитоши внезапно захотелось истерически расхохотаться, но он лишь почувствовал, как губы чуть дрогнули в кривой ухмылке.        Злодей купил ему кофе. Даже не украл.       Его мир никогда не станет прежним. Такое разочарование.       Если Тсукаучи и заметил его маленький кризис, то решил не комментировать.