Связанные луной

      Это происходит случайно.       Алатус находит его, одиноко сидящего у самого края террасы, глубокой ночью, когда возвращается с очередной зачистки. Он, весь покрытый кровью монстров, пылью и дорожной грязью, наблюдает с крыши Ваншу за путешественником, что не замечает чужого присутствия.       Итер мычит какую-то одному ему известную мелодию, отчего-то слишком грустную, от которой веет чем-то мрачным, тёмным настолько, что руки в кулаки сами сжимаются, непроизвольно наполняясь анемо частицами. Он еле слышно поёт на своём языке, поглаживая тусклые, почти прозрачные перья крыльев, что тряпками обвисают на спине. Безжизненные.       Сяо не любит вмешиваться. Дела смертных его никогда не интересовали и не будут. Но Итер перед ним, кажется, нечто большее, чем простой смертный. Еле уловимое божественное чувствуется в разбросанных по голой спине золотых волосах, мёртвых крыльях и сгорбившийся над полом фигуре, покрытой ярким серебром луны. Приглушенная мольба слетает с уст мальчишки, когда он отбрасывает крыло обратно за спину, а перья разлетаются по всей террасе.       Сяо видел падение.       Как защитники Якса один за другим впадали в безумие, обнимаясь с самой тьмой, оставшейся после смерти архонтов. Как разрушались города и страны в ходе войн, оставаясь в памяти лишь блеклыми развалинами на землях Ли Юэ. Как небо озарилось вспышкой, предвещая самоуничтожение Моракса, что тяжким телом под бременем времени пал на белоснежные камни, забирая с собой веру людей.       Тогда душу наполняла лишь горькая обида, а после неё страх одиночества, что туманит разум, оседая где-то груди. Отчаяние цепями сковывает Яксу по рукам и ногам, обвивая тело полностью, оставляя шрамы и стирая кожу до крови, на протяжении множества столетий — тысячелетий. Без права на свободу.       Сейчас Сяо видит — нутром чувствует — живое воплощение утраты.       Итер, кажется, не замечает его присутствия до сих пор. Продолжает петь, переходя на шёпот, сжимая перья в руках, пытаясь почувствовать хоть что-то. Сидит, сгорбившись, точно сломанная кукла, потерявший смысл существования — Алатус видит в мальчишке почему то себя; ещё до того, как заключил контракт с Мораксом; когда служил более тёмным и страшным сущностям; когда так же сломался.       Сяо, будучи одним из адептов, будучи последним оставшимся и сильнейшем защитником Яксой, остро реагирует на проявление эмоций, чувств тех, кто находится поблизости, а потому, стоит ему бесшумно спуститься на террасу, как чужое отчаяние сбивает с ног, а боль обжигает кожу, въедаясь вовнутрь, прорывая себе путь к органам, сливаясь с бездной остаточной скверны. Ощущения настолько сильны, что, кажется, перекрывают сумасшествие тьмы, бурлящее внутри Алатуса после уничтожения миазм.       Судорожный выдох выдает его присутствие.       Итер оборачивается резко, как запуганный зверь смотрит на Сяо печальными глазами. Серебряные нити слез украшают его бледное лицо, стекают по щекам, окропляя крылья. Адепт сравнивает путешественника с яркой звездой, что, пав на землю, ломает крылья и тускнеет на глазах.       — …Сяо? — шепчет мальчишка, не отрывая взгляда. — Я думал, что ты в Заоблачном пределе. Прости.       Алатус кивает, внимательно следя за Итером. Тот не вскакивает, как делал раньше, когда они случайно встречались в дневное время, отводит взгляд лишь, мрачнеет на глазах, будто ожидает, что его выгонят, засмеют — Якса чувствует смятение буквально долю секунды, пока оно не исчезает под гнетом других чувств. Глупые люди.       Сяо не любит вмешиваться, но и уходить совершенно не собирается. Он подходит ближе, как не приближался ни разу до этого. Близко настолько, что пальцы могут коснуться оголенного плеча, стоит лишь разжать кулаки. Редкие анемо частицы сверкают, реагируя на отголоски миазмы.       Он знает, что Итер не звал его на помощь. Но эта самая помощь необходима ему.       Ближе — Больше. Больше эмоций, больше чувств, больше тьмы, скопившейся вокруг Итера, что, кажется, оплетает его вязкими нитями, обжигая божественно-светлую кожу, убивая ранее золотые крылья, превращая их в тяжкую ношу за спиной — вечное напоминание о потере всего. Горечь вокруг мальчишки настолько сильная, перекрывающая бессвязный бред тьмы в голове — Сяо не боится, что навредит путешественнику, если будет рядом.       — Ты… можешь очистить мою скверну? — спрашивает Итер, прекрасно зная, какой ответ последует. Он не ждёт, что Сяо ответит, но почему-то отчаянно этого желает, раз тот его не прогоняет, а наоборот, становится непозволительно близко.       Якса созданы для того, чтобы очищать земли Ли Юэ от тьмы, спасая множество жизней. Никто не учитывает того, что Адепты скверну не уничтожают — принимают в себя полностью и без остатка; впитывают, сковывают, давая навредить лишь себе, но никому в округе. Оставшись последним, Сяо накапливает в себе столько агрессивной энергии, что пожирает его эмоции и чувства изнутри, что даже не понимает, как ещё не сходит с ума. Миазма, окутывающая Итера, другая: более тёмная, чем та, что есть в Тейвате, неподконтрольная, дикая. Такую адепт в себя не примет, даже если пожелает.       Алатус молча садится рядом, а Итер лишь выдаёт кривую улыбку. В воздухе витает не высказанное «Так и знал» и «Прости».       Жалость — не то, что действительно жаждет сломанный Итер. Такие как он, ненавидят речи, в которых говорят, что всё будет хорошо, потому что знают — не будет. Слышать сладкие слова, затуманивающие разум надеждами, означает сделать ещё больнее, чем есть уже.       Сяо не разбирается в людях, в их взаимоотношениях — для него это чуждо настолько, что вызывает лишь неясную тревожность и опасения в правильности сказанных слов, а потому он молчит. Молчит настолько долго, что иногда думает — не забыл ли он, каково это, говорить? Путешественник странный. Он не такой, как другие люди на постоялом дворе — постоянно тянется к самому тёмному существу в этом чёртовом месте, словно мотылёк на желанный огонёк, будто не зная, чем это закончится; говорит много, не всегда по делу, рассказывает истории, произошедшие во время путешествий, не уходит, пока Алатус не уйдёт, напряжённый постоянной болтовней. Всегда светится, как солнце, так, что ослепляет и жжёт глаза, если долго смотреть, а потому видеть его настолько разбитым, погаснувшим и тёмным, отчего-то неудивительно.       Даже самое светлое создание в мире может перегореть по щелчку пальцев. Вопрос в том, как скоро это произойдёт.       — Сяо… — шепчет Итер, не зная даже, что хочет спросить. Тишина медленно, но губит его, выворачивает наизнанку. Отчаянно хочется, чтобы с ним кто-то поговорил, дал знать, что он не одинок. — Мне говорили, что адепты принимают в основном животный облик. Почему ты человек?       Сяо пожимает плечами. Он не думал, что кто-то сможет задать ему такой вопрос. Животная ипостась для адепта — нечто личное, о чём никогда не говорят вслух, тем более не показывают. Адепты с Заоблачного предела другие, они живут столетиями в одном облике, не меняя его, как можно реже показываясь людям; поддерживают баланс, некую гармонию прогнившего мира. Сяо же защитник Ли Юэ, оружие, что следит за порядком из тени. Кроме архонтов и давно почивших Якс никто не знает, какой у Алатуса облик.       Адепт знает, расскажи он про свою вторую ипостась, она останется в тайне до самой смерти путешественника. Истина, живущая в голове с первой встречи.       — Непрактично… — начинает неохотно говорить Сяо. — Моя ипостась позволяет мне летать, следить, пользоваться эффектом неожиданности. В драке от неё нет никакой пользы.       Алатус дергает плечами, вспоминая, когда последний раз был в иной форме — Тысячелетие назад? Два? Может ли он ещё перевоплотиться? Помнит ли каково это?       — Как Хранитель Облаков и Творец гор? — интересуется Итер, выпрямляясь. Он задаст любые вопросы, какие придут в голову, лишь бы адепт говорил с ним, не молчал и не ушёл.       — Немного… иначе. — уклоняется от ответа Сяо, но все же решая поведать священную тайну. — Пэн. Нечто похожее на орла, но гораздо больше. Такое не описать словами, нужно узреть воочию.       По контрактам Алатус должен защищать, убивать, очищать. Но в теле птицы это делать невозможно. Привычка полагаться только на себя и свою силу приводит к тому, что Сяо вынужден изменить облик, дабы успешно выполнять свою работу.       — А ты… — Итер делает паузу, хмурится и поджимает губу. Вопрос крутится на языке, но путешественник не спешит его задать. Он поджимает колени к груди и утыкается в них носом, думая. Стоит ли?       А Сяо не торопит. Знает, что чтобы сказать что-то, нужно время. Время, чтобы решиться, чтобы переступить через себя.       — Ты можешь призвать свои крылья? Это возможно?       Алатус практически не удивляется. Он ожидает чего-то такого, в стиле путешественника: импульсивно, неожиданно, нереально.       — Зачем тебе это?       Сяо действительно не понимает. Чего хочет добиться путешественник, узрев чужие крылья? Добить себя?       —…Интерес?       Возможно, только возможно, Якса пожалеет о том, что совершит сейчас. Но Итер такой разбитый, сломленный тьмой, что Сяо просто желает сделать для него хоть что-то, если это в его силах. Даже если придется пойти против своих принципов.       Помог ли кто адепту, когда тот был также уничтожен отчаянием? Нет. Поможет ли кто-то Итеру? Нет — никто больше не увидит, насколько этот мальчишка разбит. Сяо лишь исключение, тот, кто узрел трагедию по воле случая. Тот, кто не сможет забыть очередное в его жизни падение.       Показать крылья? Не самое простое, но не невозможное. Переступив через гордость, через собственную боль, он поможет почувствовать Итеру себя лучше.       Алатус не джин из лампы, но даже он, если захочет, может выполнить одно единственное желание.       — Мои крылья, Итер, осквернены кровью убитых мною монстров, — тихо говорит Сяо, а затем встает, снимая с себя верх. — Они насквозь пропитаны тьмой и пожирающей меня болью.       Алатус выдыхает и закусывает губу, чувствуя, как кожу на спине прорывают два массивных крыла. Не появляются иллюзией, как у Архонта Ветров, вырастают прямо на лопатках, разрывая мышцы и сухожилия. Алая кровь струится по спине, обжигая, смешиваясь с чужой, впитываясь в перья и одежду. Физическая боль отрезвляет, помогает вспомнить давно забытое: недоступные более адепту полёты среди облаков, наперегонки с ветром под игривую флейту. Сяо пошатывается из-за непривычного веса на спине, но выпрямляется, раскрывает крылья, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в спине, как новые мышцы подчиняются с неохотой, будто чужие.       Ранее ярко-красные крылья, сверкающие на солнце непонятным рыжевато-золотым цветом — гордость Адепта в прошлом — бледнеют, перья местами чернеют, а где-то вовсе гниют и выпадают. Алатуса тошнит от того, как выглядит его сокровище.       Всё ещё живые, — удивляется Сяо — приносящие боль.       Проносится мысль, что Итер знает. Знает, что скверна не обходит стороной и его крылья тоже. Он же ведет дружбу с архонтами, а те могли что-то да рассказать. Может не напрямую, недоговаривая, хитря, но поведать. А он, как глупый адепт, ведется. Идет на поводу мальчишки, сам не зная почему. Даже не обидно толком.       Путешественник изучает взглядом, ничего не говорит, замирает, кажется.       Когда-то он говорил, что ищет сестру и восстанавливает потерянную силу, синхронизируясь со статуями архонтов. Может ли быть, что его крылья — отголоски той былой силы, что нагло вырывают из Итера? Может ли быть, что отчаяние мальчишки куда глубже, чем кажется Сяо в первый раз?       — Ты не должен горевать по крыльям, Итер, — выдыхает Якса, не оборачиваясь. Может это именно то, что путешественнику стоит услышать? — Ты всё ещё дышишь, ты живёшь и будешь жить дальше даже без крыльев. Боль потери будет пожирать тебя изнутри, это неизбежно.       Итер смотрит потеряно, кажется, даже плачет больше, чем до этого. Его взгляд мечется со своих крыльев на чужие недоверчиво. Как будто это не перед ним адепт обнажает свою истинную сущность, обнажает то, что скрывалось настолько глубоко, что достать было неимоверно сложно. Если Сяо прав в своих догадках, то силы Итеру ещё могут вернуться, как и звездный блеск его крыльев. Адепту же придется смириться.       — Я…       Путешественник встает, чуть не спотыкаясь о свои крылья, прижимается со спины к адепту, утыкаясь лбом между лопатками, и всхлипывает. Слезы смешиваются с кровью, с болью, образуя невероятный контраст чувств, в которых тонет Сяо. Что-то новое, неизведанное обволакивает. Это и есть то самое божественное, что чувствовалось ранее?       — Я ценю, что ты показал мне. Спасибо.       Сяо не спрашивает, что произошло с Итером в прошлом, довольствуясь лишь скудными объяснениями и собственными догадками. Того же не делает Итер. Сейчас это не настолько важно, думает Алатус, ведь от мальчишки больше не исходит отчаянной удрученности. На её место приходит спокойствие с остаточной болью, которую поглощает адепт, пока путешественник не замечает.       Первый шаг к принятию, который помогает сделать Сяо.       И он же хочет быть рядом, когда яркие звезды на крыльях Итера вновь загорятся.