Photo

Сэм настоял, что вечерние прогулки, и времяпровождение вне стен квартиры в целом, полезно. И «Баки, ты должен выходить на улицу чаще, чем до магазина и к психотерапевту» — то, что Барнс слышал каждый день. В конце концов Баки согласился — устал слушать Сэма, только и всего. И вовсе не по причине того, что Уилсон предложил пойти с ним. Этот вечер был прохладный, но не до противного, а наоборот– приятно пробирающий внутренности ветром. Но, кажется, Сэм не был согласен с ощущениями Джеймса, он ужасно продрог и жался в куртку, но гулять было его предложением, так что он не смел жаловаться. Баки, честно сказать, нравилось коротать время с Сэмом — как будто был кто-то ещё — они могли молча ходить часами и не чувствовать абсолютно никакой неловкости, или говорить о чём угодно, и обычно места, где они были редко повторялись. Каждый раз новый маршрут, смена обстановки помогали отвлечься. –Извините, — сказала пожилая женщина, на вид лет шестидесяти, возможно, даже старше, — вы Баки Барнс? — мужчина кивнул, — моя мама рассказывала про вас, ещё до всех этих ваших появлений в новостях. Вы были знакомы всего две, кажется, недели, но она запомнила вас до конца жизни, — женщина что-то быстро нарыла в сумке, — она мне вашу фотографию отдала, которую вы ей подарили, кажется, когда уходили на войну. Я её сохранила на память. Баки взял фотографию, мятую и пожелтевшую за более, чем восемьдесят лет. Восемьдесят лет. Боже, ему уже за сотню. Но он редко вдумывался в эти слова. Привык воспринимать это как обычный факт, старался избегать копание в эту сторону вообще. До этого момента, во всяком случае. Сейчас же Баки смотрел на пожилую женщину, которая говорит, что её мать, которая уже однозначно мертва, знала его, и это создаёт ужаснейший диссонанс с тем, что он выглядит едва ли старше сорока лет. –До свиданья, — единственное, что услышал от женщины Барнс после того, как у него в руках оказалась его фотография, что было не частом явлением в его время, сделанная ещё до войны, до… Гидры, и он начал тонуть в собственных мыслях. –Да, — растерянно выдыхает он старушке, наверняка не подозревающей, что его мир только что перевернулся, не в силах сказать ещё что-либо. –Ты в порядке? — тихо спросил Сэм, всё это время молча стоящий рядом. Баки кивнул и убрал руки в карманы, — пойдём домой. Когда они пришли домой, то пока Уилсон возился с чем-то на кухне, Баки снова рассматривал фото. Он не мог вспомнить кому он отдал его или зачем или где делал его. Ничего из этого. Баки давно заметил, что воспоминаний до Гидры у него осталось совсем мало, безусловно, он помнил какие-то важные моменты, но и даже они ускользали иногда из памяти. Это не могло не пугать. Из потока мыслей его вырвало прикосновение Сэма, он положил руку ему на плечо, легко сжав, как бы возвращая в реальность. Барнс устало взглянул на него: –Я плохо помню свою жизнь до Гидры. Может, прошло много времени, или потому что мне влезли в голову, в любом случае, не осталось почти ничего. –Баки, — Сэм сел рядом с ним, — я не знаю, что мне следует сказать, — он выдохнул, — я не знаю… Попробуй записывать всё, что можешь вспомнить в блокнот. Даже самое глупое и незначительное, — он не договаривает «чтобы однажды, когда забудешь того себя, хотя бы взглянуть на того, каким ты был». Джеймс немного отстранённо кивает. Сэм целует его, спокойно и нетребовательно, кладёт ладонь на щетину, другую — на правое плечо. Баки отвечает более напористо, правой рукой касается лопаток мужчины, левой — не его — упирается в диван. Он никогда не трогает ею Сэма в такие важные моменты. Уилсон читал Барнса, как открытую книгу, заметив то, как Баки старается полностью раствориться, забыться в поцелуе, он ускорил темп и, слегка прикусив нижнюю губу, услышал довольный вздох. –Дашь посмотреть на себя в молодости, — едва отстранившись, говорит прямо в губы Сэм. Баки протягивает ему снимок. Точней, больше похоже, что это специально вырезанный кусок от общей фотографии, рядом с Баки стоят ещё двое солдат. Он в военной форме: фуражка, которая немного съехала назад из-за того, что он чуть запрокинул голову, светлая кофта и сверху шинель. Снимок помят, в царапинах и выцвел, что неудивительно, в конце концов сколько ему лет. Барнс хоть и не улыбается, но выглядит спокойно, а в его глазах читается живость. Сэм переводит выглядит на того Баки, который сидит прямо перед ним: измученный вид, полупустые потухшие глаза, в уголках которых собрались морщины, а под ними глубокие тёмные круги, вечно сдвинутые брови, небрежная щетина и, естественно, завсегдатое серьёзное выражение лица. До Сэма с опозданием доходит мысль о возрасте этой фотографии, точнее, появляется она только когда он поворачивает фотографию и видит на много раз обведённые синей ручкой цифры: «1941». Только тогда осознание накатывает его– это не просто фотография Баки в юности, это почти чёртова историческая реликвия. –Ей восемьдесят три года, — кивает на фотографию Джеймс, — а мне сейчас сто семь лет, — его кадык нервно дёргается, голос звучит почти как-то грустно. Он делает паузу с минуту, а потом продолжает, — чёрт, знаешь, он не заслужил этого. Он не был готов к такому. Сэм знает, что Баки не жалеет себя, и никогда не будет, но то, какими печальными глазами полными сожаления он смотрит на себя из прошлого… Наверное, это единственный раз, первый и последний.