Akaashi's Official Blessing

Акааши солгал бы, если бы сказал, что не хотел стать небожителем. Без стремления, упорной работы и таланта не вознестись, это знают все. Только вот никто и подумать не мог, что такой спокойный, временами индифферентный ко всему Кейджи станет одним из тех «избранных». Акааши не волновало мнение других. Все, о чем он мог думать, было короткое, размытое детское воспоминание. Лунная ночь, неприятные звуки очередной ссоры родителей. Большой дом, прохладный деревянный пол, босые ноги. Маленький Кейджи старательно выводит витиеватые иероглифы под дрожащим пламенем свечи. Скоро, совсем скоро его найдет прислужница матери и, ворча, грубо схватит за запястье, отведет в холодную, темную и страшную комнату. Акааши не хотел там оставаться, — он всегда любил находиться на свежем воздухе, ему нравилось ощущать себя свободным, насколько ребенок мог таковым себя почувствовать. Шелестела бумага, кисть порхала над её поверхностью стараниями неумелых детских ручек: отец сказал, что Кейджи узнает все эти «закорючки», когда ему исполнится четыре. Акааши ждал декабря. Когда ему исполнится четыре, перед ним откроется дивный новый мир, в котором он сможет раствориться, всецело посвятить себя ему. Так чувствовало маленькое сердце, и при одной мысли о том, что все линии перед его глазами обретут свой, особенный смысл, в груди становилось совсем неспокойно. Он остановился, трепетно опустив кисть, и поднял взгляд к небу. Тысячи мерцающих огней усыпали черное полотно, словно росчерки чей-то неумелой руки, затейливой кляксой сияла луна. Кейджи засмотрелся, и внезапно один, особенно яркий, огонек начал стремительно падать. Мальчик разволновался, чуть не опрокинув чернильницу поднялся на ноги и во все глаза уставился на огонек, приближающийся к их дому. Прошло, наверное, не больше десяти секунд, как огонек ударился оземь, ослепительной вспышкой окрасив мрачный двор. Акааши зажмурился, а, когда раскрыл глаза вновь, увидел перед собой мужчину. Высокого, широкоплечего, — но маленький мальчик не обратил на это ни малейшего внимания. Ребенка привлек лучистый взгляд янтарных глаз и широкая, от уха до уха, улыбка. Прошла ещё одна секунда, и силуэт испарился, оставив за собой золотой след. Акааши не знал ни единого иероглифа и совсем не умел читать, но в тот самый момент перед глазами маленького мальчика отразилось:

звезда

Эта встреча произвела на Кейджи неизгладимое впечатление, — он с особым усердием начал изучать иероглифы и письменность, начал много читать и узнал, что так называемые «звезды», одну из которых ему удалось увидеть, являлись никем иным, как небожителями. Вскоре упрямый Акааши узнал, кем был тот силуэт в темной ночи. Бог Войны, в народе известный как Бокуто Котаро, а также покровитель веселья и детской беззаботности. Во всех храмах его лицо изображали улыбающимся, в его глазах всегда плясали искорки озорства, среди прихожан витала приятная, дружеская атмосфера. Все любили этого бога, так казалось Акааши. Ему нравились восхищенные взгляды людей, обращенные на статуи Бокуто, в каждом блаженном лице он видел себя и все усерднее оттачивал собственные навыки. Причудливые иероглифы становились родными и понятными, сами складывались в нужные слова и предложения; каждая строка, выведенная аккуратной рукой Акааши, вызывала невыразимую гамму чувств, каждое троестишие пробуждало нечто в сердцах слушателей. Кейджи был вдохновленным, будто оторванным от земли, он был свободен от тягостей земных переживаний, — он писал о высоком простыми словами, вселял в людей долгожданное чувство облегчения. Конечно, находились и злые языки, что трепались по всем углам: Акааши было все равно. Он писал не ради одобрения, он творил не ради восхищенных возгласов и очарованных вздохов: он писал для себя, выливал всю душу, все свои мысли на белое полотно бумаги. Признание не заставило себя ждать — его пригласили ко дворцу, злых языков стало больше. Оно и немудрено, ведь немногие могут получить похвалу от самого императора в двадцать один год. Акааши наслаждался каждой минутой своей жизни, всецело отдавал себя литературе и вере. Бокуто Котаро стал его личным путеводителем, недостижимым идеалом. Временами Акааши хотел стать им, таким же ярким, веселым и беззаботным, он хотел вселять в людей радость одним своим существованием, но всегда останавливался. Он — жалкая копия, при всем своём желании стать похожим на своего бога у него попросту ничего не выйдет. Он — другой. Рассудительный, спокойный, словно водная гладь озера, добрый, но холодный, отстранённый. Прошло пару лет, Кейджи смирился. В конце концов, его вера не была одержимостью. А потом он вознёсся. Он не понял, что случилось, помнил только, как проснулся посреди ночи, ведомый непонятным порывом, взял в руки кисть и написал: на горных вершинах укрытая дымкой цветет сакура. Его взгляд был прикован к небу, такому далекому, но в тот момент кажущимся непомерно близким. Он протянул руку и его покои озарились ярким светом. Поговаривают, что в ту ночь рядом с покоями Акааши проходил уборщик. Он был настолько поражён красотой молодого господина, что тотчас побежал рассказывать историю его славного вознесения всем вокруг. Люди стали говорить, художники писать картины, и на всех без исключения Акааши был прекрасен. Струящиеся по плечам чёрные волосы, растрепанные нижние одежды, оголяющие одно плечо, изящная бледная рука, протянутая к небу, длинные пальцы и сражающая всех без исключения слабая, блаженная улыбка. Написанные в ту ночь три строки люди передавали поколениями, высекали их на статуях самого Акааши, тянущегося к небу. Ему строили храмы, молили его о счастье, просили сил, чтобы перенести невыносимые тяготы жизни. И все как один твердили, что все их печали словно снимало рукой, стоило только взглянуть на его умиротворенный лик. Акааши стал самым молодым и популярным божеством в мгновение ока. Ему было немного совестно от того, что он затмевает сияние Бокуто, но он был счастлив, ведь теперь наконец-то мог увидеть его вновь. — О! Так это ты, — Акааши благодарит широкие рукава, которые могут скрыть его дрожащие беспокойные руки. — Тот самый нашумевший небожитель! Приятно познакомиться, Бокуто Котаро! — Я… — он захлопывает рот раньше, чем успевает сказать, что не смог бы забыть его имя даже после сильнейшей лихорадки. — Акааши Кейджи. Приятно познакомиться. — У-у, — Бокуто неловко чешет затылок и улыбается, — такой же холодный, как тебя и описывали! Если возникнут сложности с устройством, — Бокуто указывает рукой себе за спину, на сверкающий дворец, сплошь отделанный драгоценными камнями, — обращайся. У меня во дворце найдётся для тебя место! — он просто смеётся без задней мысли, а Акааши кажется, что он пошёл пятнами. Предлагать такое!.. Любой другой бы сочел это оскорблением, но не Акааши. Он прекрасно знает, каким прямолинейным и по-детски наивным является его божество, и не может удержаться от нервного смешка. — Спасибо, но мой дворец уже готов, — Бокуто переводит взгляд на невзрачное здание, построенное по всем канонам сдержанности и скромности, снова смеётся, кивает сам себе. — Тебе подходит, — он разворачивается, позвякивая ножнами на поясе, бросает через плечо: — В любом случае, в моем доме тебе всегда рады! Акааши очень хочется думать, что спустя минуту их разговора он уже успел стать для Бокуто особенным, но он быстро возвращает себя с небес на землю. Бокуто славится своей открытостью и дружелюбием, Акааши просто не может стать для него тем, чем является для него сам Бокуто. Каким-то неописуемым образом Бокуто слишком сильно вплёлся в его жизнь. Сначала он просто захаживал к нему во дворец от нечего делать — в стране наступило мирное время — долго сидел подле него и разглядывал плавный и широкий почерк Акааши, дивился его организованности и серьёзности. Позже он стал приглашать Акааши на чаепития, и на них Акааши пил чай, а Бокуто вино, но это совсем не мешало говорить обо всем на свете. Удивительно, но Бокуто смог поддержать почти каждую тему и умел прекрасно отстаивать свою позицию: образ вечно улыбающегося божества начал обрастать маленькими деталями, что делало его все более похожим на человека. Равного Акааши человека. По первости Акааши даже не смел допустить такой мысли — поставить их в один ряд — немыслимая дерзость! Но по прошествии лет, когда Бокуто незаметно перекочевал к нему в рабочий кабинет, начал спихивать на него свои совершенно неаккуратные и небрежные документы — до Акааши, наконец, дошло. Бокуто Котаро не всегда был небожителем. — Бокуто-сан, запахнитесь, — ровно осаживает, когда очередная богиня на празднике фонарей густо краснеет при одном взгляде на почти полностью раскрытую грудь. — Акаа-ши-и! — пьяно хохочет Бокуто, хлопая его по плечу. — Я не могу простудиться по определению, можешь не переживать! Я же великий и сильный бог, правильно? — Да, Бокуто-сан, — отвечает Акааши, поднося к губам чашку с чаем. — Как всегда холоден! — обиженно хнычет, вешаясь на шею к своему другу — такому же богу войны — Куроо Тетсуро. — Тетсу, почему он такой! — Он вообще-то здесь, Бокуто, — Куроо закатывает глаза, но за плечо все-таки приобнимает. Акааши провожает этот жест взглядом и не успевает спрятать мелькнувшее раздражение — Куроо приподнимает бровь и хитро улыбается. — Тебе на сегодня хватит. Пусть Акааши проводит тебя. — Ладно, — мирно соглашается Бокуто, поднимаясь на ноги. — Но лучше я провожу Акааши! Какой же он ребёнок. — Бокуто-сан, смотрите себе под ноги, — предупреждает Акааши, едва успев привлечь внимание Бокуто к оврагу под его ногами. — Упс, — улыбается Бокуто, огибая препятствие и снова задирая голову к небу. — Если мы не поторопимся, чиновники будут очень недовольны, — взывает к остаткам здравого смысла Акааши. — Не нуди, Акааши, — голос Бокуто улыбается, Акааши видит только его волосы, с которыми беспечно играется ветер. — Я великий бог, а они обычные люди. Не моя вина, что они не понимают, как важно созерцать природу и учиться терпению. Акааши изгибает бровь и прячет руки в рукава — он делает так каждый раз, когда начинает волноваться. — Все же, ваша репутация… — Акааши, — строго припечатывает Бокуто, — в своём деле тебе нет равных, это верно, но все же есть вещи, которые ты понять не в силах. — Простите? — голос от неожиданности скачет на тон выше, а под ногу как некстати попадается мелкий камушек. Акааши запинается, в последний момент успев взять себя в руки. Выравнивается, приводит одежды в порядок. — Разве ты не знаешь, как важно находиться в гармонии с миром? — Бокуто останавливается, поставив ногу на большой валун, легко закидывает меч к себе на плечо. Внимательно смотрит на сакуру. — Благополучие небожителя напрямую зависит от его способности оставаться собой и не забывать, кто он на самом деле, — он оборачивается на Акааши, серьезный, с тяжёлым взглядом. — Это моя философия, — игривая улыбка стирает всю серьёзность с его лица. Он отворачивается обратно, между ними надолго повисает тишина. Акааши отстранённо думает о том, что свою гармонию, стало быть, он потерял давным давно. В суматохе дел и лице Бокуто он совсем забыл о том, какой умиротворяющей и прекрасной бывает природа. Он хотел бы созерцать ее вместе с ним, но просто не может оторвать взгляд от его волос и широкой спины. Спины, что выдержит на себе всю тяжесть этого мира, волос, таких же непослушных и неукротимых. — На горных вершинах, укрытая дымкой, цветет сакура, — и сердце Акааши замирает. Бокуто все так же стоит к нему спиной, и Акааши готов поставить на кон свою жизнь, но улыбка Бокуто сейчас сияет ярче тысячи солнц. — Я люблю этого автора, — он оборачивается к Акааши вновь, и впервые за свою долгую дружбу с Бокуто он видит такой непривычно-мягкий, нежный взгляд, — что-то в этом есть, а?