Эдем

Он — скала моя и спасенье мое, твердыня моя, не поколеблюсь. Пс. 61:3. Всё это началось с обыкновенного поползня, в лесах Московской области их всегда видимо-невидимо было. Он, должно быть, запомнил его на всю жизнь: серо-голубая спинка и такое же серенькое брюшко навсегда застыли в детской памяти. А ещё – неживые глазки-бусинки. Пётр (между ними – Петька) заболел, и девятилетний отпрыск Достоевских отправился гулять один. Пасмурный был день, но разве пристало такому взрослому парню непогоды бояться? Вооружившись школьным прямоугольным портфелем, в котором вместо учебников были книги по анатомии и горстка грецких орешков, завёрнутых в носовой платок, и тёмным пальтишком, он смело шёл на опушку. Там, под старым дубом, было уже примятое местечко – раньше они с дедом приходили сюда вдвоём. Только деда уже нет, а дуб с сидушкой между корнями – вот он, проходи. И память об этих прогулках никуда не делась. Эти вылазки были чем-то родным и вдохновляющим, согревающим в холодную осеннюю пору. Примостившись между корней и поставив на колени портфель, он достал книгу. «Анатомия и физиология человека» от А.Н. Кабанова, предназначающаяся для средней школы, хотя Фёдор ещё был в младшей. Где-то среди отцовских книг нарыл и погрузился так, что за уши не оттянешь. Кому нужны эти дважды два четыре, когда можно в деталях изучить слои эпидермиса и ознакомиться со всеми функциями кишечника? Учился он хорошо, но без особого интереса, и тогда он ещё не ведал, что душа возляжет к философии спустя многие годы. Перевернув третью страницу, он услышал шумок над головой. Оторвавшись от книги, задрал голову, глупо приоткрыв рот, – над макушкой махнули серые вёрткие крылышки. Фёдор приветливо хихикнул и, отложив книгу страницами вниз, полез в портфель. Оттуда он вытащил свёрточек, который брал с собой вовсе не для себя; дед всегда говорил, что добрый человек лишний раз угостит муравья или птицу. Фёдор искренне верил в свою доброту. Выложив на ладошку три ореха, он отложил платок с остальными в сторонку. Уложил руку на колени и стал ждать. Дед говорил: нечего лезть к животным самому. Надо дать себя изучить, а там уж сами решат, нужен ты им или нет. А вокруг самого всегда стайки голубей да воробьёв, которых его внук любил пересчитывать, сравнивая количество от раза к разу. Нежданный гость не заставил себя долго ждать. Поджав губы, чтобы не пискнуть ненароком, Фёдор следил, едва дыша, как птичка приземлилась подле него, моргая умными глазками и его рассматривая, мелкими прыжочками забралась на его ногу, а дальше, учуяв угощение, осторожно подобралась к неподвижной ладони. Острым клювиком она ловко хапнула один из орешков, Фёдор и моргнуть не успел. И, видимо, поняв, что владелец ладони обижать не собирается, прыгнула прямиком в неё. И лишь когда все орешки исчезли, он решился её погладить. Осторожно, кончиком пальца, пока сердце трепетало от волнения. Всё случилось очень быстро. Не успел мальчик почувствовать мягкое оперение, как перед его глазами мелькнула короткая вспышка, словно кто-то сфотографировал прямо под носом, – и в ладонь упало что-то тяжёлое. Проморгавшись, он увидел – это поползень упал. Не шевелясь, на бок, и больше не подёргивая хвостиком. Детская ладошка приподнялась, наклонилась, уронила тушку на ткань пальто, словно птица должна была очнуться и полететь. И задрожала, как задрожал весь Фёдор. *** – Ты специально её у меня отбил! – Она безразлична мне столько же, сколько ты ей. Гневно раздувая ноздри, Петька стрелял в Фёдора испепеляющим взглядом. Последний прекрасно понимал, в чём дело, но не пытался объясниться. Да и надо ли, если пред тобой не твой друг, да даже не человек – разъярённый бык, не видящий в тебе ничего, кроме красной тряпки? Анна (между ними – Нюра) была их ровесницей – четырнадцатилетняя красавица, длинноногая и длинноволосая, всегда румяная и улыбчивая, она нравилась каждому, кто учился в их классе. А вот ей нравился далеко не каждый. Сама по себе она была умница, и цену себе уже в эти годы определила – знала, что жених у неё должен быть ей под стать. Умный, трудолюбивый и, конечно, хорош собой. Петька, хоть и был не из плохой семьи, под описание это совсем не подходил. Рыжий и конопатый, он не любил учиться, не умел думать, но всегда был прост и весел, а ещё предан и надёжен. За эти качества Фёдор его и ценил. И недолюбливал иногда за упрямство и поверхностность. – Говорю тебе ещё раз, - устало, но рассудительно начал Фёдор, - я не собирался её даже трогать. Она просила помощи с сочинением – и я помог ей. Я не предполагал, что ей захочется кинуться мне на шею за… – Ну да! Ага! Рассказывай! Со всего класса только ты ей приглянулся, как же! Хорош заливать! Рыжий юнец пыхтел и задыхался от злобы и зависти, а Фёдор не мог вразумить, как же ему достучаться до бестолкового друга. То, что Достоевский сказал, было чистой правдой. Анна действительно не разобралась в теме сочинения по литературе, действительно хотела попросить совета у круглого отличника, обладающего выразительными чертами лица, ровными, благородно тёмными волосами и аристократичной бледностью. Только Петру все эти тонкости женской психологии были невдомёк. – Я всё видел… - ощерившись, прошипел Петька и надул губы. Конечно, видел, вскользь подумал Фёдор, только видеть её тебе и светит. – Ты тоже обнимал её. Прям за талию! – Это обычная вежливость, Петь. Или я должен был её ногами отталкивать только потому что она тебе нравится? Петька так и вздулся весь. По его налитым кровью глазам Фёдор с некоторой усталостью понял, что сейчас он скажет что-то обидное. И Фёдор не ждал, что легкомысленный приятель неожиданно ударит по живому. – Не прелюбодействуй, - смакуя такое длинное и сложное слово, пропитывая его ядом, процедил рыжий, с удовольствием наблюдая, как омрачились и расширились лиловые глаза. – Что ты такое говоришь, идиот… - начал Достоевский, но его снова перебили. – Мужу и жене Бог запрещает нарушать взаимную верность и любовь, ибо одна Ева была создана для одного Адама и один Адам для одной Евы, - невозмутимо продолжил Пётр, чеканя заученный текст. - Неженатым же Бог повелевает соблюдать чистоту мыслей, тела и желаний. Всем же людям Господь заповедует быть целомудренными в делах и словах, мыслях, желаниях и поступках. – К чему ты ведёшь? – холодно осведомился Фёдор – Да так, - бросил Петька демонстративно, вскинув надменно брови. – Хочу напомнить одному развратнику, что Бог видит все его грешки. – Всё, что ты говоришь, – вздор. Я ничего не сделал. – Правда? Кабы матушка твоя не узнала, что ты с девочками обжимаешься… Сначала Нюра, а потом кто? Кого ещё облапаешь за «помощь с сочинением», а? – Клеветать собрался? – лиловые глаза недобро прищурились, а вся снисходительность в них исчезла. – Разве клеветать? Ты сам во всём признался, Фёдор Михалыч. Стыд! Позор! Видел бы Андрей Григорьич, что его внучок творит… – Закрой свой глупый рот! И снова всё произошло быстро. Сначала обличение в грехе, затем – упоминание деда – на раз-два Фёдор потерял самообладание. И, честное слово, он хотел влепить Петьке обычную пощёчину, дабы вставить на место его куриные мозги… Вспышка, вскрик, грохот – Петька – ничком, под ним – растущая лужа крови. И бледный-бледный Фёдор рядом, у которого от ужаса случившегося и содеянного косит ноги. *** Допивая чай, Фёдор опустил глаза на шлёпнувшуюся на стол газету. – Снова про этих одарённых пишут… Покоя никакого нет, откуда они только берутся?.. Со смерти Петра два года прошло. Врачи решили, что его убило кровоизлияние в мозг. И что Фёдор подвержен состоянию шока – три дня его отпаивали валерианой, вытирали слёзы и отвлекали, как могли – книгами и подарками. Только Фёдор был не нездоровым. Он был преступником. Конечно, неглупый парень проводил параллель между давним случаем с птицей. Но что-то тут не ладилось. Почему не умирала мать, когда гладила его по щекам? Почему домашняя кошка Марфуша, которой уже стукнуло одиннадцать, всё ещё была жива? Фёдор понимал только одно: он относится к этим самым одарённым, которых поносила его мать, протирая кухонный стол. На первой газетной странице рассказывалось о каком-то чудаке из Санкт-Петербурга, который мог дышать под водой. Не одарённые они, а клоуны, которым не нашлось мест в цирке. – Так не должно быть, верно? Встряхнув уставшими руками, Мария Фёдоровна Достоевская обернулась к сыну. – Как? – Чтобы простые смертные имели какие-либо сверхъестественные силы. – На всё воля божья… - вздохнула устало женщина, а юноша метнул к ней оторвавшиеся от статьи глаза. – Но как же Господь может одаривать силой бездарей, преступников и… грешников? – Не нам об этом судить, не нам… Фёдор опустил глаза. Мудрее матери человека он не знал. – А если… Если говорить о смерти, то… Только Бог может забрать у человека жизнь? – И забрать, и подарить её. Подарить – телами родителей, забрать – болезнью или старостью, или руками другого человека, который сам избрал для себя путь во грехе. – А если… - снова начал Фёдор, помявшись. – Если не подходит ни одно из того, о чём было сказано? Может ли существовать такой дар… Дар, который убивает? Женщина поглядела на сына серьёзно. Шестнадцать лет парню, а рассуждает на взрослые темы. – Никаких даров. Убивают время, болезни и люди. На всё – воля Господа. На том разговор и окончился. *** Волю Господа Фёдор хранил в своих руках трепетно. Сначала он убеждал себя, что это – испытание, тёрн на его пути к истине. Но испытанием было иное. Испытанием стали смирение и созидание. Фёдор понял закономерность своей силы: она активизировалась сама собой в моменты возбуждения, ребёнком он этого даже не замечал, не контролировал. Но то не были преступления вовсе – но уроки, что помогли ему найти свою судьбу. Агнцы, чья жертва не будет напрасной. Ему пришлось долго и упорно давить в себе человеческие рефлексы, порождающие импульсивные эмоции. Со временем его лицо стало восковой маской, а ощущения – бронёй, за которую не могло ничего пробиться. Пожалуй, он действительно избавился от всего человеческого в себе, но только ради одного – чтобы самому стать Богом. Матушка говорила правильно – только Господ способен отнимать жизнь, не используя оружие. Не просто так этот дар получил именно он – ведь он знал, что есть справедливость, и знал, как поступать с её врагами. Виновны были все они – эсперы, рискнувшие дерзнуть Богу, силы которого не должны попадать в чужие грязные руки. Нет в этом никакого чуда – они не ценят свои дары, не используют их во благо и не имеют великих целей. Силы загнивают в бездарных телесах, стираясь в пыль, словно их и не было. И Фёдор решил – он станет тем самым, кто прервёт греховный цикл, кто остановит расползающийся по бренному миру грех, кто очистит этот мир от того, чего в нём быть не должно. Потому что такова Воля Господа и Его Воля. И это будет новый Эдем.