Розы

Когда огонь догорает, а от машины остается только большой уродливый черный скелет, Майки судорожно сглатывает, тяжело вздыхая, оглядываясь позади себя. Этот свинцовый день подошел к концу, оставив привкус вины на губах и тяжесть отобранной жизни за собой, но сейчас наступит ночь, и он сможет, наконец, уснуть. Майки ни о чем не думает — Санзу заботливо открывает дверцу машины, почти заглядывая в глаза, как верный пес — и Майки пару раз ловит себя на мысли, что хочет разбить ему лицо в кровь, а Коконои инстинктивно держится чуть поодаль — чтобы всегда видеть Майки в поле досягаемости. Белоснежная рубашка залита кровью, волосы пахнут паленым, глаза с поволокой, как всегда после хорошей драки. Вот только драки не было. Было другое. Сколько ему лет? Пятнадцать? Сорок? Майки не помнит прошлого — только тягучий черный импульс внутри. А еще отчаянную пустоту — и желание заполнить ее тоже. Он едет домой, домой, туда, где запахи и звуки крови перестанут преследовать его, и он сможет погрузиться в теплые ладони и снова почувствовать себя нужным. Этот дом слишком большой — но Риндо посчитал его подходящим для главы группировки — отсюда не уйти, не скрыться, тут можно прятаться, тут можно прятать… Майки скользит на ступеньках, опрокидывает большой вазон со свежими розами, стоимостью как хорошая машина — помнится, он приказал украсить дом цветами, когда привел сюда Такемиччи. Но теперь в розах нет необходимости — сегодня он слишком много убивал, а Такемиччи все равно не увидит их снова. Он не выйдет из дома, промелькнуло в голове Майки. Такемиччи будет ждать его внутри. Теперь и всегда. — Командир, — тихо говорит Коконои. — По нашим делам… Он почти шепотом докладывает какие-то новости — улучает момент у самой двери. Внутрь входить ему запрещено — запрещено почти всем — но Коконои очень хитер, очень умен и изворотлив. Он не дает Майки времени обдумать и приняться за наказание, он просто делает так, как нужно — и Майки подыгрывает ему. — Убейте их всех, — просто говорит он, когда ему надоедает слушать — в открытую дверь уже слышится запах Такемиччи. — И все. — Будет сделано, — вместо Коконои отвечает Риндо — однажды Майки убьет его на глазах у брата, — Будет сделано, командир. Они зовут его так по старой памяти, но в играх и церемониях больше нет смысла. Риндо кажется подозрительным и осторожным — и Майки вспоминает, что он сегодня был тут, охранял дом или эти чертовы розы. Майки думается, что он сошел с ума еще в раннем детстве, когда мать оставила их с братом, а теперь он просто доживает свои дни. А еще он думает о том, что у Коконои всегда очень красивые рубашки. И вспоминает — они ведь женские… В дверях невидимая прислуга спешно берет из его рук плащ, помогают снять пропитанную потом и кровью рубашку. Майки приятно — открытое окно холодит кожу, а мраморные полы всегда по-детски скользят. Он поднимается на третий этаж — с четвертого высоко падать, а со второго Такемиччи может сбежать — и сразу идет в комнату, ключ от которой есть только у него. Он нашел Такемиччи первым. Он принадлежит ему. Ему и Кен-чину, если быть точно, но ведь Кен-чин умер, Кен-чин вместе с Эммой, Кен-чин уступает ему Такемиччи, не так ли? Майки нравится думать так. Такемиччи нет у двери, когда Майки открывает ее, нет его и у окна — вчера, например, он пытался разглядеть что-то издалека. Майки находит его в огромной кровати — Такемиччи спит, свернувшись клубочком, подергивая носом, заплаканный и несчастный, и Майки вспоминает, как прислуга тихо говорила о нервном срыве, о приглашенном господином Хайтани врачом, об успокоительном… Майки кивает — он убьет Риндо — но Такемиччи трогательно беззащитен, испуган и нуждается в нем. Наверное… Майки горячо прижимается к нему, касается взъерошенных волос — они темные, а раньше, в его лучшей жизни, были неравномерно прокрашены в вульгарный светлый, Майки чувствует его запах. От Такемиччи пахнет шампунем и молоком — после попытки отравления он пьет много молока по предписанию врача — а еще от Такемиччи пахнет свободой, его, Майки, свободой. И он горячо зарывается в его тело, с нежностью прижимая его к себе. — Мой, — мелькает в его голове. — Мой. Я его нашел. Под пижамной рубашкой у Такемиччи алые полосы — это с прошлого раза, когда он оттолкнул Майки. Сегодня он этого не сделает — он еще спит — и Майки с нежностью целует его везде, где хочет, стаскивая с себя одежду. Тело Такемиччи такое правильное и уютное — только его — Майки думает, что Бог создал Такемиччи ради Майки, и он сбережет его, как часть своей души, как всю свою душу, и никому не отдаст. — Кен-чин умер, — упрямо повторяет он. — Кен-чину Такемиччи теперь не нужен. — Нет, — во сне хнычет Такемиччи — ему снова больно, а ведь это уже не первый и даже не двадцатый раз. — Нет. Он узкий и неимоверно славный, как дом, как хлеб, как природа, как флажки на дешевой еде. Майки горячо и больно — Такемиччи сухой и пресный — но он все-таки толкается вперед и застывает — думая, что если бы Такемиччи был женщиной, он бы уже сошел с ума. Но Такемиччи сам обещал позаботиться о Майки. И Такемиччи сдержит слово. — Нет… — худые кулачки — на запястьях следы от наручников. — Нет, пожалуйста, Майки-кун! Нет… Больно… — Не больно, — убеждает его Майки. — Не больно. Хорошо… Потерпи… Но Такемиччи спит, поэтому он лишен страха — и Майки стискивает наваждение. Когда он в первый раз взял его, Такемиччи плакал, как ребенок, от боли и унижения, а за дверями храма была группировка Майки, и почти все они знали, что только что произошло. Такемиччи позволил Майки сделать себя своим? Майки не спрашивал разрешения. Майки просто спас себя — а Такемиччи подыграл ему, как раньше. Из прошлого он или из будущего — какая разница? Черный вязкий импульс внутри остывает на теле Такемиччи вместе с остатками чужого семени — и Майки думает, что хочет умереть вот тут, рядом с Такемиччи. Но не сегодня. Сегодня слишком много потерь. — Хина… — шепчет Такемиччи. Он все еще спит — чертов Риндо — но бледное лицо освещается улыбкой, улыбкой, которую он не подарит никогда Майки. — Хина, — повторяет он — и Майки ловит его влажную руку, приложив к своей щеке. Хина-чан добрая девочка, сегодня она поделится его нежностью, пусть и без разрешения. Так хорошо, так спокойно. Так больно… Если бы только вчера он позвал его по имени… Если бы только он не оттолкнул его вчера… — Такемиччи… — зовет его Майки — когда он проснется, то его мир снова станет прежним, третий этаж большого дома и запертая комната с розами из сада, ничего больше. Но сейчас Такемиччи видит сон — и этот сон, наверное, прекрасен. Майки тоже давно видел такой сон. В нем брат снова был жив, а Эмма и Изана сидели вместе с ними за столом… Прекрасный сон… Больше Майки снов не видит. Он вообще теперь редко спит — а сегодня будет всю ночь видеть горящую машину и огромные красивые глаза испуганной девушки на переднем сиденье — такую красивую, такую любящую. И любимую. — Береги его, — просит она, прежде чем умереть. — Пожалуйста. Спасибо. Спасибо… Она хотела сказать, что прощает его — наверное — и что ни о чем не жалеет — скорее всего — но не успела. Майки думает, что она умерла быстро. Он думает, что был милосерден к ней. Он думает, что пожертвует ее семье много денег, а ее брат станет начальником полиции, и он передаст все розы из сада ко дню поминовения. Майки просит прощения. Майки широко улыбается — темнота внутри становится невыносимой — Такемиччи плачет во сне, повторяя чужое имя. Он будет его беречь. Он обещал. Вязкий черный импульс тихо гаснет — Майки кладет голову на худое раненное плечо и замирает.