Меньше на цветок, больше на мох

Мирон смотрит на Славу. «Сюр какой-то», — думает он, но уйти не пытается. Надо же было умудриться посреди леса встретить его! Две тысячи двадцатый. Лето. Карантинные ограничения всех задолбали вконец, а шутки про уход в лесные отшельники с каждым днём становятся всё более постироничными даже для тех, кто о постиронии в жизни не слышал. Мирон-то, конечно, до такого ещё не дошёл — всего лишь приехал подснять кое-что. С командой приехал, повалялся на земле и весь промок из-за росы, подло не высохшей к середине дня. И вроде уже закончили всё, ребята складывают оборудование, скоро уезжать, только что-то странное мелькнуло вдали, отошёл посмотреть, а там — Гнойный. Не Гнойный, то есть — МЦ Друид, ну, да в этих псевдонимах не запутается только сам Слава и самые верные его фанаты. Вот что он тут забыл? Чудной, с отросшими волосами, держит палку какую-то на манер посоха. А в другой руке котелок, по-видимому, используемый вместо корзинки. Странно выглядит, ещё более странно себя ведёт: дружелюбно, но не слишком, не наигранно. Будто бы адекватно. Чересчур. Мирон видит в этом какой-то подвох, но вздыхает с облегчением, когда на вопрос о причинах его здесь нахождения Слава размеренно, спокойно и серьёзно говорит: — Да вот, знаешь, решил, что ближе к природе надо быть, думаю вот в лес переехать… А потом ещё минут пять затирает какую-то дичь, поначалу звучащую почти прилично, но потихоньку мутирующую в отборную шизу, которая бы замечательно вписалась в какую-нибудь РЕН-ТВ-шную передачу. Где-то к третьей минуте Мирон почти верит, что у Славы реально крыша поехала, и что он действительно собирается жить в лесу, но на четвертой аллюзии становятся более узнаваемыми, а количество бреда превышает критическую массу, и Фёдоров усмехается. Всё в порядке. Слава не изменился, всё также наваливает постиронии, и, довольный, смотрит, как окружающие в ней тонут. Мир не сошёл с ума. Уловив нужную реакцию, Машнов заканчивает свою речь и отзеркаливает вопрос: — А ты-то что тут? Мирон не собирается вдаваться в подробности, но как-то само собой выходит, что под внимательным взглядом Славы, ответив: — Да вот, выбрался воздухом подышать, заебало всё, — он начинает уточнять, — Ну, знаешь, ожидания людей: родителей, фанатов, Дили, — а я как-то… Не знаю. Всё не то. И, может, никто и не заметит, но я-то сам понимаю, что что-то не так. А все ведут себя, будто всё нормально. И я… Фёдоров совсем не замечает того, как они постепенно отходят от прежнего места, пока он рассказывает, только злится немного, что Слава параллельно разговору какие-то травы собирает, и не смотрит на него: ишь шаман нашёлся… Это, правда, не мешает Машнову сочувственно кивать в нужных местах и задавать вопросы такие правильные, что хочется не послать его за нарушение личных границ, а объяснить всё, рассказать как есть. И Мирон рассказывает. Как отношения с Дилей радовать перестали, и как он, при всём к ней уважении, а может, даже из-за уважения, всё больше склоняется к мысли, что расстаться нужно. Диля ведь заслуживает лучшего. Хотя бы любви. Но она-то поймёт. А вот maman… она любит Дилю, и объяснить ей, что просто не сложилось, что это не недоразумение, не недопонимание, что расстаться — единственное правильное решение, будет тяжело. Она же выросла с мыслью, что бессемейный человек — это обязательно неудачник. Да и Мирона тоже так воспитывала. Только вот интуиция, поэтическое чувство ему не позволяют сдаться на волю общественного мнения. Если бы он так поступал, он бы не сумел записать ни единого стоящего трека. Отчего-то в процессе объяснения вот этого всего Мирону становится легче. Узлы логических противоречий, наконец, распутываются, пусть и не все, и так иррационально радостно на душе, впрочем, сам Фёдоров скорее назвал бы это чувство интересом, азартом, увлечённостью хорошим разговором. Когда доходит до жалоб на завышенные ожидания аудитории, Слава Мирона перебивает: — Твои страдания — это ёбанный кринж. Это звучит как типичный славин твит, капсовый такой, неоднозначный. И Мирон теряется. Ответить ему, в общем-то, нечего. Сходу, во всяком случае. Не бессмысленного, во всяком случае. Можно было б новую этику приплести, психологию, обесценивание какое-нибудь… Фёдоров за все эти приколы шарит, но выдвигать подобные претензии на полном серьёзе? Нет уж, спасибо. Подул ветер, и Мирон поежился. Влажная от росы одежда и так не очень-то греет, а на ветру и мысль, что искусство требует жертв, не утешает. — Замёрз? — Где мы? — Мирон только сейчас заметил, что они отошли от места, где встретились, довольно далеко. Слава безразлично пожал плечами: — Не знаю. Фёдоров возмутился: — Ты же меня сюда завел! — А что ж не сказал-то, чтобы я остановился? Да ещё и за дорогой не следил! Не маленький вроде… — буркнул в ответ Машнов (нормально ж общались!), но, взглянув на раздражённую мину собеседника, добавил: — Да ладно тебе! Ты ведь не один сюда приехал? Ищут, значит, и найдут. Надо только дальше никуда не уходить, а то заблудимся. — Можно подумать, мы ещё не заблудились. Мирон хмурится и вертит головой, тщетно пытаясь хоть немного сориентироваться, но на Славу больше не ворчит — понимает, что бессмысленно. Тот же, кажется, не волнуется вовсе, расслабленно усмехается: — Ну, я вот — нет. Словно и впрямь решил в лесу жить: ведёт себя как дома. Мирон перебивает его: — Ой, вот только не начинай опять про живой лес и всё это… Слава смеётся: — Ладно, — оглядывается вокруг и затем показывает рукой куда-то за спину Мирона: — Вон, мы оттуда шли, ёлку видишь? Рядом с ней ещё одна, маленькая. И за ними поляна удобная, пошли костёр разведём. Согреешься хоть. И искать тебя твоим легче будет. И чаю не мешало б… — Слава, в сущности, мнения Мирона не спрашивает, словно ответ возможен только один, и уверенно идёт к примеченному месту. Возмутиться бы, и вернуться к своим просто назло ему, но ни единого предположения, куда идти, да и есть резон в словах Машнова, поэтому приходится следовать за ним, позволяя себе лишь тихое ворчание. — Да нормально все будет, — тянет Слава в ответ, перешагивая через бревно, преграждающее путь на поляну, и, очутившись на ней, сразу же принимается за подготовку места к разведению костра. Какое-то время Слава и Мирон переговариваются исключительно по делу: там-де ручей, слышишь? Надо за водой сходить. А вот на этом бревне можно сидеть, и… Аккуратнее! — Да всё в порядке! — Но… Костёр разгорается потихоньку. — Да ты подтащи себе бревно к огню поближе, и грейся сиди уже… Я сейчас тут это… И Мирон реально садится рядом с костром, залипает на него какое-то время, почти не замечая, как Слава со своим котелком до ручья сходил, и в реальность возвращается, только когда тот уже принимается прямо у него под носом сооружать из палок импровизированную конструкцию, на которой его можно было бы пристроить над костром. — Это что, реально чай? — удивляется Мирон, глядя на это. Вот такие вот вещи первой необходимости. Нет бы портативный зарядник прихватил, раз уж нормально зарядить телефон не удосужился… Сейчас бы хоть позвонить могли б. Связь здесь ловит — это Мирон точно знал, и очень злился на себя, что оставил телефон в машине, когда поперся в одиночку выяснять, что ему такое привиделось. — А что ещё? — говорит МЦ Друид улыбаясь и закидывает в котелок что-то явно местное, им недавно собранное… Брусничные, кажется, листья и… Чёрт его знает. Не отравит — сам ведь явно тоже будет пить — и ладно. Огонь дно котелка лижет, потрескивает. Тишина не то чтобы напрягает, но Мирону хочется кое-что спросить у Славы, мысль вертится в голове, да в слова не складывается… — Слав? — Угу? — Реально кринж? — Слава поднимает голову, смотрит серьёзно и какое-то время молчит — думает, как ответить: съехать с темы, отшутиться или всё-таки попытаться объяснить. А Мирон говорит, словно тот вопрос не понял: — «Страдания — ёбаный кринж». Твои слова. Ты реально так думаешь? Или это просто обычные доёбки? И Славе отчего-то верится, что в этот раз есть шанс достучаться, что Мирон не отмахнётся от неприятной правды лишь из нежелания рушить свой псевдоблагополучный мирок. — Твои страдания — ёбаный кринж. Да. Типа… По хуйне загоняешься. Ну, подумаешь кто-то не согласится с тем, что ты идеален, вот беда-то! — Вообще-то я не стремился никогда нравиться всем!.. — Нравиться, может, и не стремился. А вот осуждения боишься, как лох ебаный, — Слава шевелит костёр, отчего он выплёвывает в небо столб искр, и продолжает, — Завышенные ожидания аудитории у тебя видите ли! Да половина твоих фанатов будет рада уже просто любой хуйне, лишь бы ты хоть что-нибудь выпустил! А ты — завышенные ожидания, завышенные ожидания… Тьфу. Неуверенность в себе твоя это. Куча народу поддержит вообще всё, что бы ты ни делал, а ты… Цветочек, бля… оранжерейная красотуля… Чуть что — сразу страдать! Я… да я всё сказал уже тебе, вообще-то. Тогда, на баттле ещё. Чем слушал? Самолюбием, что ли? Так я повторю: «Весь твой рэп ни о чём, ведь он только об Окси». Ты так на себе зациклен, всюду свою фигуру пихаешь, «я, я, я» — изо всех щелей твоё эго лезет… Положи эту дрянь, самому легче будет, бля! У всех — то же, или хуже ещё. Не уникальны твои страдания. Что ты как подросток! Взрослый же мужик уже… Мирон не то что бы согласен с тем, что Слава говорит, но — удивительное дело — спорить ему сейчас не хочется. В контексте их взаимоотношений Славины слова звучат даже мило, как своеобразная поддержка. Фёдоров знает, что он не идеален. Знает, что не идеален никто, и идеальным быть не обязан. Это не помогает перестать загоняться, как не помогает и поддержка друзей, родных, фанатов, на все лады уверяющих его, что он замечательный. Всегда ведь можно быть лучше. В Славиной речи звучит совсем иное, Славе нет смысла доказывать свою крутость, его слова скорее напоминают Мирону, что у него есть право на недостатки, то самое, о котором забывал постоянно, опасаясь не оправдать ожиданий всех тех, кто видел в нём только хорошее. И так спокойно и уютно сразу делается, хотя, казалось бы, ситуация не располагает. Потрескивание костра, шум леса завораживают. От котелка, пристроенного Славой на палке, перекинутой через воткнутые в землю рогатины, идёт пар и пахнет так приятно, по-лесному. Слава откуда-то ещё и кружку походную достал, протягивает Мирону и уверяет: не пил ещё, чистая. Фёдоров закатывает глаза, спрашивает: — Одна? — и, получив утвердительный ответ, качает головой: — Не надо. Ему и в голову не приходит, что за подъёбкой может стоять, на самом деле, своеобразная забота, уважение к чужим тараканам. Вдруг это не снобизм был тогда после баттла, а приступ ипохондрии? Не то чтобы совесть мешала Мирону принять предложение, и даже принять как должное, но давать Гнойному лишний повод для подколов не хочется. Слава настаивает: — Да бери давай! — А ты? — он пожимает плечами, мол, пофиг, там видно будет. В конце концов, они приходят к решению касаться кружки с разных сторон и пить по очереди. Продолжать предыдущую тему неохота. Позиции друг друга, в общем-то, ясны, а пытаться прийти к общему мнению — вернейший путь к конфликту. Иногда лучше позволить окружающим заблуждаться, не всем ведь нужна истина. Только вот, кто позволяет, а кто заблуждается? Извечные сомнения — внутри. На лице — маска. Мирону, впрочем, Славу не обмануть. Тем более странной кажется его доброжелательность, тёплая улыбка в глазах, с которой он протягивает кружку… А лес шумит. Фоновые звуки, как и городской шум, по сути, но непривычный. Сознание выцепляет то скрип качающегося на ветру дерева, то какую-нибудь птичью трель. И треск костра вот тоже. А отблески его такие рыжие. И кора в лучах заходящего солнца рыжая. Всё это сильно контрастирует с холодной зеленью хвои, со мхами, стелющимися по земле. А синяя тень плавно и неуловимо, но так быстро захватывает всё больше пространства. Ещё минуту, кажется, назад солнце лезло в глаза, и только пристроился так, чтоб не щуриться, а оно уже вниз сползло, за деревьями прячется. И пусть темнеет не так быстро, как в декабре, но то, как тёплые цвета вытесняются тёмно-зелёными, синими, фиолетовыми фрагментами, напоминает калейдоскоп: совсем чуть-чуть прокрутил, а картинку уже не узнать, всё выглядит иначе. Откуда-то раздаётся резкое и громкое: «КА-АР-Р-Р!!!» — Вороны… — говорит Мирон, как бы в оправдание тому, что дёрнулся. — Они одни из самых умных птиц, вообще-то. Всё понимают. Ничего невозможного нет, ты знаешь? — Опять? Слава улыбается, и про природу почти не затирает больше. Надо ж выглядеть перед самим Оксимироном не совсем умалишённым. Они перескакивают с темы на тему, как это обычно и бывает, когда люди просто общаются, а не целенаправленно что-то обсуждают. — А человеком бы стать, нормальным, как все — насколько проще жить было бы! — Ага… В разговоре мелькают ремонты, бюрократия, вегетарианство… В какой-то момент Слава внезапно обрывает себя на полуслове: — Что это? Слышишь? — но Мирон не понимает, о чём он. Они прислушиваются несколько секунд, и затем Машнов выносит вердикт: — Это твои, тебя ищут. Теперь Фёдоров тоже слышит в отдалённых неясных звуках что-то похожее на своё имя, но отчего-то не рад этому — ему не хочется выбираться из этих странных, но уютных посиделок прямо сейчас, не хочется слушать заслуженные нотации и возвращаться к нормальной жизни с делами и проблемами, которые надо решать. Мирон криком помогает своим сориентироваться. Он не встаёт, не идёт навстречу, хотя, может, и следовало бы. Да точно следовало бы, но этот вкусный чай и костёр… именно чай и костёр — разумеется, дело в них. А то, что представления о Славе не совпали с реальностью, тут вовсе ни при чём. Это сегодня не совпали. Вот вернутся в медийную плоскость — и всё будет как обычно. Не стоит забывать об этом. Пока Женя преодолевает разделяющее её и поляну расстояние, Слава успевает затушить остатки костра — всё уже почти прогорело, конечно, но всё равно нельзя оставлять так — и собраться. Женя на них почти не ругается, вздыхает только и просит Мирона не забывать телефон, даже если он уходит недалеко и ненадолго. Слава сваливает, пробормотав что-то про то, что его тоже, наверное, уже ищут. А Мирон с Женей идут к машине. Муродшоева всех обзванивает, сообщает, что нашёлся потеряшка, а он задумчиво смотрит в землю, невольно слова МЦ Друида в голове прокручивая. Не только сегодняшние, кое-что старое, с баттла, тоже вспоминается, да в свете сегодняшних разговоров воспринимается по-новому. Кринж-страдания. Эго — бяка. (Весь твой рэп ни о чём, ведь он только об Окси…) Неуверенность? Да, Слав. В точку. Неуверенности много, но… Или к чёрту «но»? Может, не так уж и не прав он, как хотелось бы, и пора уже это признать? Ещё бы цветочком не обзывал… это так по-детски. И обижаться на это тоже по-детски. Только вот Мирон никогда не хотел быть цветочком. В этом смысле, по крайней мере. Достичь всего, доказать всем свою охуенность, впечатлить — это да. Но не хрупкостью, не нежностью же, не внешним лоском. Опять, как в школьные годы… Думал, стал крутым? Ну, стал, и что? Себя не проведёшь, уверенности не прибавилось — только ответственности. И стоит ли чего-то всеобщее восхищение, если бутоны, которые его вызывают, — лишь толика (фэны ведь не знают его и наполовину, их сужденья поверхностны… Слава, в общем-то, едва ли знает больше, но Слава… ай, не о том речь!)? Быть цветочком ему нахрен не нужно. Уж как мох и то лучше. Он хоть живучий. Фх, мох! Стать похожим меньше на цветок, Больше — на мох. Неприметным ковром стелется в тени цветов, Древней их пестиков, шипов… Мы все исчезнем, но не Мох.