В твоей войне — ничья

Когда Серёжа заходит домой, громко стуча ботинками на коврике в попытке стряхнуть налипший снег, Арсений даже не поднимает головы от подушки. — Пиздец погодка, — недовольно кряхтит Матвиенко и, судя по шорохам и шуму, принимается раздеваться и разуваться. Арсений краем уха подмечает шуршание пластикового пакета и слегка отрешенно надеется, что Серёжа принёс ему чипсов. — Дороги нихера не чистят, либо скользко, либо сугробы по колено, я сегодня раза три чуть не наебнулся. Он заходит в комнату, раскрасневшийся с мороза, вытаскивает из пакета с фирменной эмблемой «Перекрёстка» пачку «Русской картошки» и кидает её Арсению. — Ё моё, Арс, ты вообще вставал с кровати сегодня? «Кровать» тут фигуральная, конечно, — последние пару месяцев Арсений занимает в квартире Серёжи раскладной диван в гостиной. — Ага, ходил поссать, — лениво отзывается Арсений, слепо скроля ленту в «Тик-Токе». Как же залипательно, господи, вроде бы зашёл на пару минут, а вот уже два часа смотришь, как режут мыло. — Пиздец, — устало констатирует Серёжа. — Так дело не пойдёт, давай, поднимайся, будешь помогать мне с ужином. А то ишь ты, нашёлся нахлебник на мою голову. Арсений пристыженно вжимает голову в плечи. Хотя Серёжа попрекает его, конечно, больше в шутку, по факту последние два месяца Арсений действительно нахлебник. Он платит за продукты и за коммуналку, убирается и даже порывался платить какую-никакую аренду за оккупацию Серёжиной гостиной, но тот категорически отказался. Возможно, потому что изначально предполагалось, что всё это временно, так только, перекантоваться ненадолго. Но попытки найти себе новое съёмное жильё вызывали у Арсения приступы тревоги, а Серёжа, видимо, чувствовал это и не давил лишний раз. Последние два месяца вообще проходили под девизом «твоя расшатанная менталочка шлёт тебе пламенные приветы, Арсений». Он и раньше страдал тревожным расстройством, но в последнее время из-за накатившего стресса стало практически невыносимо. Началось всё с расставания с Русланом. Они встречались три года, и по заветам Бегбедера любовь приказала долго жить. Хотя не было каких-то резких причин для расставания, ни измен, ни предательств, ни обманов, а было только вечное как мир «извини, я остыл», расходиться всё равно было тяжело. Пускай Руслана Арсений уже не любил, он к нему прикипел, привык, местами врос так, что отрывать было больно до зубного скрежета. Но — нужно, они и так последние полгода безуспешно пытались тащить фигуральную телегу их отношений в разные стороны, в итоге не сдвигаясь с одной точки. Они поговорили, как взрослые люди, и Арсений принялся паковать вещи. Перебрался к Серёже, чтобы дать себе передышку, пока не найдёт себе новую квартиру, благо, у Матвиенко была своя двушка в спальном районе Питера. И в первую пару недель всё ещё было терпимо: Арсений вроде как вздохнул свободно, смотрел в завтрашний день с надеждой, а жить с другом было забавно, можно было устраивать сериальные марафоны по вечерам и беззлобно спорить, чья очередь мыть посуду. А потом, по классике, всё пошло по пизде. Руслан, видимо, воспринял их расставание как перерыв, вдруг начал писать, интересоваться самочувствием, спрашивать, не нужна ли помощь. Порываться приехать или звать к себе. Беспричинно ревновать к незнакомцам, ставящим лайки под фотками Арсения в «Инстаграме». И всё бы ничего, проблема решалась просто: заблочить во всех соцсетях, как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Вот только Арсений продолжал работать в магазине одежды, владельцем которого был Руслан. Так что даже после расставания тот всё ещё оставался его начальником, поэтому общаться и видеться с ним приходилось хотя бы по рабочим вопросам. Серёжа сразу сказал ему валить оттуда и искать новое место, но тут уже были другие загвоздки. Небольшой магазинчик с одеждой авторского дизайна Арсений действительно любил, он работал здесь почти пять лет — собственно, через магазин он с Русланом и познакомился, — и успел стать уже не просто продавцом, но и менеджером-администратором-пиарщиком в одном лице. Со своими обязанностями Арсений справлялся на отлично, во многом и потому что на прилавках магазина лежали футболки его собственного дизайна, поэтому очень многие вещи Руслан смело отдавал ему на откуп, не прося утверждать у него новые идеи и задумки. Арсению казалось, что в это место он вложил кусочек своей души, он приезжал сюда даже в свои нерабочие дни, просто наслаждаясь местной атмосферой или болтая с продавцами: Аня уже была ему как младшая сестра, а Катя и вовсе затесалась в список близких друзей. Бросать всё это казалось Арсению немыслимым. К тому же, увольнение означало поиск новой работы и необходимость искать, где реализовывать свои творческие идеи в дизайне, а это вгоняло Арсения в настоящий ужас. Сперва они с Русланом договорились, что их расставание не помешает работе, но потом, видимо, когда Белый понял, что все его попытки вернуть отношения оказались тщетны, он попросил: уходи. И Арсений, скрепя сердце, был вынужден с ним согласиться: своим присутствием он только мучил и Руслана, и самого себя. Так Арсений и оказался в текущем своём положении: безработный, бездомный, побирающийся на подачках Серёжи благодаря доброте его широкой армянской души. Подгоняемый стыдом и чувством вины, Арсений поднимается с дивана, заскакивает в ванную, чтобы умыться, и плетётся на кухню. Ужин они готовят простенький — макароны с котлетами, заботливо налепленными мамой Серёжи. Нарезая овощи на салат, Арсений признаётся, что смотрел вакансии на «Хэдхантере», но не нашёл ничего подходящего, а хозяйка квартиры, которая ему приглянулась пару дней назад на «Авито», так и не перезвонила. — Арсюх, тебе бы встряхнуться, — со вздохом произносит Серёжа, ловко ворочая котлеты на сковородке. — Ну, как-то выйти из зоны комфорта, найти новых впечатлений… Ты такими темпами с места не сдвинешься. И не то чтобы я не рад тебя видеть или гоню из своего дома, но ты ж сам страдаешь. Что правда, то правда — жить с другом было весело только в первую пару недель. А потом и полочек в ванной стало маловато, и выделенный Арсению шкаф слишком маленький, приходилось частично всё ещё жить на чемоданах, и места для занятий йогой в квартире Серёжи не было вообще. Да и совместный быт медленно, но верно подтачивал границы, казалось бы, бесконечного терпения Матвиенко. — И что ты предлагаешь? — вяло интересуется Арсений. Он не ждёт здесь рационального ответа, это скорее риторика и сарказм, что-то вроде: «легко сказать, гений, а то я сам не догадался». Но Серёжа его удивляет. — Погнали со мной на встречу с одноклассниками через неделю, — неожиданно предлагает он. Первый порыв Арсения — отказаться тут же. Он не был ни на одной встрече в течение всех предыдущих одиннадцати лет, прошедших с выпуска, нечего и начинать. Но Серёжа его слишком хорошо знает, потому что добавляет тут же: — Послушай меня сначала. Я знаю, что ты не очень-то хочешь их видеть, но, поверь мне, большинство из них — уже не те семнадцатилетние придурки, с которыми мы школу заканчивали. Нам всем в этом году тридцатка, Арс, люди меняются. Позов — мировой чувак, такой же головастый и начитанный, каким в школе был, вам точно будет о чём поговорить. С Захарьиным вы вроде в одиннадцатом классе неплохо общались, разве нет? Да и все остальные… — Что «остальные», Серёж? — Арсений не выдерживает, откладывает в сторону нож и поворачивается к другу с неприязненным выражением на лице. — Скажешь, что Зинченко и Журавлёв изменились? Что первым делом, как меня увидят, они не скажут «пидор» или ещё что похуже? А Кузнецова и её стайка ручных крыс, они тоже лучше стали? Серёжа виновато поджимает губы и неуверенно дёргает плечом. — А тебя с каких пор волнует мнение людей, которые тебе неинтересны? — Оно меня и не волнует, — резко бросает Арсений, возвращаясь к нарезке салата. — Но если есть выбор между «видеть их» и «не видеть их», я всегда выберу второе. Вообще-то, положа руку на сердце, Арсению даже любопытно посмотреть на то, что стало с его одноклассниками за прошедшие двенадцать лет. Серёжа в чём-то прав, не могут же люди в тридцать быть такими же, как в семнадцать-восемнадцать, должны же и поумнеть, и повзрослеть. Но отдельно гложет то, что вроде как хочется покрасоваться, уткнуть за пояс тех, кто трепался языками за его спиной, прийти гордой независимой походкой и показать всем фигуральный, а, может быть, и фактический средний палец. Но сейчас Арсений — без работы, готовый влезть в долги, живущий у приютившего его друга. С личной жизнью — пиздец, с карьерой — пиздец, с жизнью в целом — полный пиздец. Хвастаться нечем. — Они каждый год спрашивают, почему я тебя не зову, — негромко произносит Серёжа, выключая плиту. — Кто-то, конечно, глумится, ну те же Зинченко с Журавлём, хотя и клянутся, что при тебе бы ни сказали ни одной гомофобной шутки. Но кто-то правда просто интересовался и хотел с тобой повидаться. Ляся с Мариной, например, Шастун тот же, Позов с Катькой… — Погоди, — перебивает его Арсений с неверящим смешком. — Шастун? Ему-то какое нахер дело? — Двенадцать лет прошло, — загадочно отзывается Серёжа. — Люди меняются. Они садятся ужинать и, хотя явно безмолвно договариваются закрыть эту тему, Арсений этой ночью ложится спать с шальной мыслью «а, может быть, всё-таки?».

***

Энск встречает их лёгким морозом и затяжным снегопадом. Серёжа паркует машину во дворе дома родителей, и пока он забегает к ним поздороваться, Арсений стоит у подъезда и переминается с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Он не приезжал сюда уже давно, хотя провёл здесь значительный кусок своей жизни. Семья Арсения переехала в Энск, когда его старшей сестре было шесть, а самому Арсу только-только шёл третий год, поэтому каких-либо других городов до этого Арсений, конечно же, не запомнил. И, с одной стороны, он действительно считал его родным: когда спрашивали, то честно отвечал, мол, да, вот есть такой небольшой город Энск в Ленинградской области, я оттуда, вырос там, закончил школу, а после уже перебрался в Питер в театральное училище. С другой стороны, воспоминания об Энске были смешанные, когда вроде бы и не было совсем уж отвратительных моментов, но общее впечатление всё равно смазалось. Будто та самая ложка дёгтя безнадёжно испортила бочку мёда, создавая липкую мерзкую серую массу. Поводов приезжать сюда после поступления в Питер особо не было. Из немногочисленной компании друзей, что Арсений завёл за время проживания в Энске, кто-то уехал совсем далеко, с кем-то они перестали общаться, а Серёжа, например, тоже перебрался в Питер. С родителями… не складывалось. Арсений не то чтобы признался, скорее его безжалостно выкинули из шкафа в одиннадцатом классе, не оставив никакого выбора. Мама долго плакала, когда узнала, отец выбрал тактику игнорирования. С сестрой они вообще общались крайне редко — та вышла замуж и приезжала к родителям только по праздникам. После переезда в Питер Арсений кое-как поддерживал общение с матерью, но больше на уровне «привет, да, я ещё не спился и не сторчался, домой не приеду, не то чтобы вы меня звали». В общем, с Энском Арсения практически ничего уже не связывало, так только, горстка воспоминаний, которые жалко было забывать — будто редкие яркие пятна в фотоаппаратной плёнке, где всё остальное — смазанный и уже плохо различимый негатив. Арсений почему-то был уверен, что они с Серёжей возьмут такси до места встречи, но тот выходит из подъезда и кивает в сторону дороги. — Ты издеваешься? — скептично тянет Арсений, разглядывая по колено занесённый снегом тротуар. Чутьё подсказывает ему, что под сугробами ещё и опасная наледь, а Арсений по старой привычке оделся модно и красиво, а не по погоде: его хоть и зимние, но низкие кроссовки и штаны с подворотами не рассчитаны на суровый климат провинциального городка. — Пойдём прогуляемся, чё ты, — возмущается Серёжа. — Сейчас так красиво, город к Новому Году украшали, ещё гирлянды висят. Центр отремонтировали, прям зона для туристов, тебе понравится. Арсению, может быть, и понравилось бы, но щиколотки уже мёрзнут, а заледеневшие пальцы не спасают даже глубокие карманы пальто. Впрочем, Серёжа непреклонен и принимается первым прокладывать путь через заснеженные улочки. Стоит отдать должное, ближе к центру тротуары всё-таки оказываются почищены, и хотя от наледи это не спасает, по крайней мере, снег не забивается под штанины. К тому же Серёжа не врал: город действительно до сих пор сияет новогодними украшениями, которые в темноте зимнего вечера удачно подчёркивают уютную атмосферу и скрывают полуразваливающиеся хрущёвки и заваленные мусором подворотни. Когда на центральной площади они находят палатку с горячим глинтвейном, жизнь перестаёт казаться Арсению такой уж отвратительной. Они с Серёжей вспоминают, как в детстве в этой же палатке брали сахарную вату, а потом бежали в соседний парк на качели, и где-то в груди разливается приятное неожиданное тепло. Арсений и не находил в себе раньше такой сентиментальной ностальгии. Впрочем, чем ближе они к пункту назначения, тем ниже стремится его настроение. Глинтвейн заканчивается, мороз снова кусается за пальцы, а они с Серёжей забредают на узкую, плохо освещённую улочку — из тех, куда в школьные годы родители Арсения категорически запрещали ему соваться. — Пиздец. Кальянная, серьёзно? — неприязненно выплёвывает Арсений, глядя на красноречивую вывеску. Он вообще-то заранее знал, куда они идут, но от мелочного желания ещё раз побрызгать ядом не удерживается. — Тут вроде хозяева — друзья Макара, — комментирует Серёжа, останавливаясь у входа. — Поэтому разрешают завалиться с едой и алкоголем. Считай антикафе с пробковым сбором в виде кальяна. Арсений неуютно поводит плечами. По крайней мере, есть гарантия того, что выпивка будет нормальной — в рюкзаке у Матвиенко уже лежит бутылка хорошего джина, а с собой в пакете — несколько литров тоника. Утешает, конечно, слабо, но, по крайней мере, будет, чем залить всё ярче разгорающееся раздражение. Если честно, Арсений до сих пор не очень понимает, на кой чёрт согласился. Школьные годы он вспоминал скорее с отвращением: хотя хорошие моменты и были, они как-то отделились от всего остального. Тот же Серёжа казался незыблемой и вечной константой, а не бывшим одноклассником — какой он одноклассник, он уже почти брат. Всё пошло по кривой дорожке ещё задолго до того, как Арсений даже сам осознал, что гей. Он всегда был натурой творческой, свободной в выражении себя, возможно, наперекор слишком строгим и чересчур заботливым родителям — душа была против рамок и требовала танцев. Пока большинство ребят его возраста увлекались футболом, девочками и курением сигарет за школой, он ходил в театральный кружок, брал в библиотеке книги про искусство, а карманные деньги тратил на тщательно подобранную одежду и аксессуары. В четырнадцать он читал Бродского и, откровенно говоря, не понимал совсем, но красивый, изящный слог и запутанные метафоры как будто бы добавляли осмысленности в непутёвую голову. Если честно, Бродского Арсений с трудом начал понимать только к нынешним тридцати, да и то подозревал, что ещё через пару лет откроет для себя что-то новое в уже до дыр зачитанных стихах. В пятнадцать Арсений перестал даже пытаться заводить друзей среди одноклассников, исключением оставался один только Серёжа, да и с ним они общались, в основном, после школы. Не потому что Серёжа его стеснялся, просто компании у них были разные, а Арсению гораздо интересней было с теми же Лясей и Мариной, чем с Журавлём и Зинченко. Уже к этому моменту по классу ходили слухи. Никто не говорил ничего прямо и в лицо, никто Арсения не пытался избить, не было открытых издёвок. Но всегда между фразами просачивался глумливый яд, до сих пор в память врезались кривые злые усмешки на чужих лицах. «Забыла помаду, Оксан? Одолжи у Арсения». «Арсений, не перенапрягайся, у девочек норматив по стометровке попроще». «Проводить тебя до дома, рюкзак не слишком тяжелый, Арсений?». «Кабинет труда девочек в другом крыле, Сеня. Фартук уже сшил?». Арсений, к счастью, цену себе знал. Когда отмалчивался, когда отвечал колко и резко под насмешливый свист и улюлюканье, когда гордо показывал средний палец. Тогда ему казалось, что его всё это не задевает, что одноклассники — тупой, провинциальный сброд, да и терпеть их осталось недолго. Он тогда ещё не понимал, как всё это подтачивало его уверенность в себе и как омрачало школьные годы, это он осознает гораздо, гораздо позже. В шестнадцать Арсений начинает встречаться с парнем из колледжа — Игорь был старше на несколько лет, казался серьёзным, а, главное, в десять раз умнее и красивее придурков из класса. Арсений так и не понял, кто подловил их вечером у подъезда и сфоткал на телефон, пока они целовались, но, в общем-то, даже не был удивлён. Подавлен, разбит, напуган — но не удивлён. Уже на следующий день все в школе знали. И ладно одноклассники, те хотя бы подозревали и теперь вместо шуток и подколок просто сторонились и обходили за метр, будто заразного. Каким-то образом всё дошло до учителей, а от них — до родителей, и вот тут-то и начался персональный ад. Никаких прогулок, телефон конфисковали, общаться запретили даже с Серёжей (чему тот был очень сильно возмущён), одну только Лясю пускали к ним домой, и то для совместных занятий историей. Мама, видимо, была уверена, что это как-то направит Арсения на путь истинный, и хотя Ляся была действительно очень красивой, делу это, конечно, не помогало совсем, тем более что у самой Ляйсан уже давно был ухажёр из Питера. Игоря после этого Арсений больше никогда в жизни не видел. Кажется, он женился, завёл ребёнка и потом развёлся, но это всё были слухи. Правда Арсения интересовала мало. Отмечать выпускной он не пошёл, хотя родители его и отпускали, вдохновлённые примерным поведением и хорошо сданными экзаменами. Арсений забрал аттестат, напоследок обнял крепко Серёжу и Лясю с Мариной и засобирался домой. Одно только неожиданно врезалось в память: как он уже выходил за ворота, а из-за спины его неожиданно окликнули. Обернувшись, Арсений обнаружил на ступеньках школьного крыльца запыхавшегося и покрасневшего от бега Шастуна. За все годы обучения Антон запомнился Арсению… практически ничем, если честно. Вроде как с Макаровым они были лучшими друзьями, но если Илья своим грузным видом и басистым голосом сразу привлекал к себе внимание, Антон на его фоне казался блеклой скромной тенью. Он не отличался хорошими оценками, но и не был совсем уж двоечником. Играл с пацанами в футбол, вроде бы, ходил на общие вписки и, в целом, был таким стабильным середнячком: не душа компании, но и не изгой. К десятому классу он вдруг вымахал под два метра, чем привлёк внимание девчонок, и последние пару лет обучения на нём регулярно висла Кузнецова — это Арсений заметил, просто потому что Кузня его раздражала как личность. На этом послужной список Шастуна заканчивался. Лично с Арсением они не общались и, кажется, за все одиннадцать лет дай бог если пару раз поздоровались, разве что на физкультуре на линейке стояли рядом, в начале строя. Поэтому, увидев его на крыльце в гордом одиночестве, Арсений удивился. Ещё больше удивился, когда Антон к нему подбежал — в сбившемся галстуке, в явно маловатом в рукавах розовом пиджаке, с дурацкой прилизанной до бровей прической, — и схватил за предплечье. — Я хотел сказать, что ты очень смелый, — выдохнул Шастун ему в лицо. В нос ударил запах дешёвого алкоголя — и когда только успел, вот только-только же пожимали руку директору школы. — И всё? — слегка хамовато отозвался Арсений. — Ебать спасибо, конечно. Антон трагично заломил брови, опустил взгляд и неловко откашлялся. Наверное, он хотел сказать что-то ещё, но на крыльцо школы шумной гурьбой уже вышли остальные одноклассники. Кто-то, кажется, Журавль, заметив их, радостно заорал: — Шаст, завязывай с педиками общаться, заразишься! Арсений поджал губы, резко выдернул руку из хватки Антона и, презрительно оглядев того с ног до головы, процедил: — Странно, в уёбском розовом пиджаке тут ты, а педик почему-то я. Тогда он гордо развернулся на пятках и ушёл. Уже по пути понял, что сморозил глупость, что внешний вид никак не сопряжён с ориентацией (он сам ненавидел эти стереотипы), что Антон выглядел скорее расстроенно и разочарованно, чем презрительно. Но все эти воспоминания быстро отошли на второй план: дальше было поступление в Питер, новая жизнь, новые друзья и новые впечатления, к счастью, затмившие собой события школьных лет. И вот Арсений в свои тридцать стоит на пороге дешёвой кальянной и, кажется, готов с головой окунуться обратно в то же дерьмо. — Пиздец, — констатирует он и под удивлённым взглядом Серёжи тянет на себя входную дверь. Внутри оказывается сносный интерьер: какая-то претензия на лофт, конечно, без особого вкуса и стиля, но Арсений даже на такое не рассчитывал. В его воображении тут должна была сыпаться штукатурка с потолка, а по углам висеть паутина с пылью. Из колонок доносится какой-то монотонный современный русский рэп, но без этого, кажется, в их провинции никуда. Макар встречает их прямо на входе. Ну, то есть не то чтобы встречает — он просто стоит у барной стойки и разговаривает с незнакомым парнем, видимо, тем самым владельцем. Но при виде вошедших Илья расплывается в широкой улыбке и громогласно произносит: — Ебать какие люди, здорово! Он обнимает Серёжу, по-приятельски хлопает по спине, а потом переводит взгляд на Арсения. Тот внутренне сжимается в пружину и уже готовится ощетиниться, но Макар если и меняется в лице, то не сильно — только удивлённо поднимает брови. — Ого, Арсюха, не ожидал, — комментирует он, а затем притягивает в объятия и Арсения. Это странно: Илья как будто бы не изменился с выпуска, а как будто бы другой человек — у глаз залегли неглубокие пока морщины, он поправился и отрастил густую бороду, но за всем этим всё ещё с лёгкостью узнаётся тот самый Макар. — Так, пойдёмте, проведу вас, — возвещает он, направляясь вглубь кальянной. — У нас тут почти вип-зал, отдельное помещение, всё такое… Арсений напоследок переглядывается с Серёжей, ловит его обеспокоенный взгляд и в ответ пожимает плечами. Он и сам не знает, чего от себя ожидать. «Вип-зал» оказывается небольшой комнатой с парой диванов, низкими журнальными столиками и плазмой на стене, откуда звучит негромкая музыка. Арсений чуть отстаёт, оставаясь в тени, и Серёжу замечают первым: раздаются приветственные возгласы, кто-то суетится, поднимаясь на ноги за объятиями, кто-то смеётся. Арсений делает глубокий вдох и выходит вперёд. Первым делом все, конечно, удивляются, даже замолкают на несколько секунд. Арсений замечает вытянутые лица Журавлёва и Зинченко, озадаченное — Позова, сконфуженные — Иры и Дарины. Где-то справа раздаётся радостный сдвоенный женский вопль, а в следующий момент Арсения с двух сторон заключают в объятия тонкие руки. Нос забивается парфюмом, Арсений поспешно выпутывается из чужой хватки, и узнаёт в девушках Лясю и Марину. Обе выглядят шикарно и не сильно-то повзрослели, кажется, кто-то просто взял их семнадцатилетних и выкрутил все настройки на максимум. — Боже, Арсений, ты так изменился, — щебечет Ляся, разглядывая его с улыбкой. — А я думала, краше, чем в одиннадцатом классе, ты уже не станешь, — хихикает Марина. Арсений против воли улыбается в ответ и приобнимает их за плечи. — Дамы, вы себя-то видели? Прямо хоть сейчас на подиум отправляй. — Скажешь тоже, — фырчит Ляся. — Пойдём-пойдём, сядешь с нами, мне так много у тебя нужно узнать… Арсений позволяет затащить себя в угол дивана, хотя вообще-то изначально собирался присесть где-нибудь с краю, чтобы удобно было делать ноги. Серёжа усаживается где-то напротив, подмигивает заговорщицки, и Арсений закатывает в ответ глаза. Он осматривает всех остальных, стараясь ни на ком не задерживать подолгу взгляд. Зинченко с Журавлём сидят всё ещё с теми же ошалевшими рожами, рядом с ними перешептываются Кузнецова с Дариной (небось перемывают Арсению кости). Позов, к его удивлению, протягивает для пожатия руку, а сидящая рядом с ним Катя приветственно машет с улыбкой. Арсений переводит взгляд на своего соседа справа, и все попытки не пялиться тут же проваливаются. В первые секунды кажется, что этого человека он вообще не знает — ну мало ли, кто-то позвал друга или парня. А затем Арсений обращает внимание на мягкую улыбку и не изменившиеся с годами глаза и поражённо думает: это же Шастун. Только Антона он запомнил совершенно другим. Тощим, неуклюжим, угловатым — он так быстро вымахал, что как будто бы не знал, как обращаться со своими длинными конечностями. Причёска у него вечно была дурацкая — либо прилизанная, либо короткая настолько, что смешно торчали уши. И не то чтобы кто-то в школьные годы был эталоном моды и стиля, но, видимо, из-за быстрого роста и комплекции Шастуну сложно было подбирать одежду, и он вечно ходил в каких-то странных невнятных шмотках, зачастую ещё и вырвиглазных несочетающихся цветов. Сейчас Арсений ловит себя на том, что не просто его рассматривает с любопытством, как остальных, а почти облизывает взглядом, удивлённо смакуя каждую деталь. Рост, конечно, никуда не делся — хотя Шастун сидит, длинные ноги в чёрных джинсах упираются в столик перед диваном. Куда-то делся розовый пиджак и даже дебильный салатовый кардиган, вместо них на Антоне — чёрная водолазка с высоким горлом, а на шее тонкая цепочка, оттеняющая общий мрачный вид, явно подходящая под остальные аксессуары: браслеты на запястьях и кольца на длинных пальцах. Шастун уже не кажется тощим, наоборот, тот, видимо, за прошедшие двенадцать лет стал шире в плечах, а лицо округлилось, придавая мягкости. От вида отросшей кудрявой чёлки, спадающей на лоб, Арсению хочется уткнуться носом в подушку и визжать, а ещё лучше — протянуть руку и понять, такие ли эти кудри мягкие на ощупь, какими кажутся. Это странное сочетание тёмной одежды, броской бижутерии и лёгких, ненавязчивых деталей создаёт такой контрастный образ, что Арсений с трудом подбирает с пола свою челюсть. И кажется, изменения не только исключительно внешние. Там, где раньше были неловкость и неуклюжесть, теперь есть какое-то непринуждённое спокойствие, будто Шастуну теперь комфортно и удобно в собственном теле. — Привет, Арс, — с лёгкой неуверенной улыбкой произносит Антон, и от его неожиданно низкого и хриплого голоса Арсений плывёт окончательно. С трудом он замечает протянутую для пожатия руку, вкладывает свою ладонь, ощущая холод металла, и усмехается. — Не узнал, Шастун, богатым будешь. — Да куда ему больше, — фыркает рядом Марина. — Он ж у нас теперь москвич, а там жизнь как на другой планете. Антон скромно и будто бы виновато пожимает плечами. Арсений приглядывается к его кольцам и цепям и с какой-то странной паникой начинает понимать, что, похоже, это и не бижутерия вовсе, а очень даже дорогущие цацки. Хотя Арсений и корит себя за это, он бросает взгляд на безымянный палец правой руки и с облегчением осознаёт, что на нём кольца как раз нет. Что, вообще-то, ничего не значит. А если бы кольцо и было, это бы всё равно ничего не меняло. В последнее время самообман числится в списке хобби Арсения чуть ли не на первом месте. Он решает, что пялиться дальше будет совсем уже неприлично, поэтому чуть ли не с физической болью заставляет себя повернуться обратно к девочкам — которые уже, в общем-то, тридцатилетние женщины, — и завязать непринуждённый разговор. С Лясей и Мариной также легко и ненапряжно, как было в школьные годы — они достаточно умны, чтобы не задавать глупых вопросов, и достаточно открыты, чтобы заполнять неловкие паузы. Арсений даже ловит себя на мысли, что ему с ними весело — не так, чтобы это была крепкая дружба на всю жизнь, как с Серёжей, а так, чтобы можно было приятно провести вечер раз или два в году. Чаще — вряд ли, у них просто не наберётся нужное количество инфоповодов для интересного разговора. Но пока есть целых двенадцать лет за спиной, есть, чем заполнить эфир. Ляся, оказывается, всё-таки вышла замуж за своего кавалера из Питера — которого, как выясняется, зовут Паша, — и даже успела родить двоих детей. Марина со вздохом признается, что недавно развелась, Арсений поддакивает, хотя и тактично использует нейтральное «закончил отношения». Через десяток-другой минут подтягивается Захарьин, радостно улыбающийся при виде Арсения и тоже протягивающий руку для пожатия. Следом за ним возвращается Макар и закрывает за собой дверь, отрезая их от остального заведения и тем самым давая понять, что пополнение больше не планируется. В ход идёт первый тост — банальное «за встречу», — и Арсений, прихлёбывая свой джин-тоник, с любопытством поглядывает, что у остальных. На том конце стола, у Журавлёва, Зинченко и Кузни с Дариной, кажется, то ли ром, то ли водка с колой (предсказуемо), Позов с Катей чинно потягивают белое вино, Захарьин не пьёт вообще — за рулём и завтра с утра ехать на дачу с женой и детьми, — Ляся с Мариной делят бутылку мартини на двоих. В сторону Шастуна Арсений поглядывает уже настороженно, опасаясь за своё слабое сердечко, и не зря — тот пьёт виски. По этикетке Арсений смутно узнаёт что-то, что в «Ароматном Мире» обычно стоит на верхних полках с ценником за пять тысяч и выше. Вид стакана с виски в длинных окольцованных пальцах отпечатывается где-то на внутренней стороне век и, кажется, будет приходить во снах. В целом Арсений был бы рад подобным образом провести весь остаток встречи: с Лясей и Мариной он не чувствует напряжения, неприятные ему лица сидят на другом конце стола, а на светлый прекрасный образ Шастуна можно будет потом как-нибудь тайком подрочить. Но за первым тостом идёт второй, а потом и третий, и четвёртый, а потом приносят кальяны, и, видимо, всё это делает своё грязное дело, потому что вдруг начинаются призывы не делиться на компашки, а общаться всем вместе или даже поиграть в какую-нибудь дребедень типа «Я никогда не» или «Правды или действия» — хотя, казалось бы, все присутствующие уже разменивают четвёртый десяток. Арсений уже достаточно выпил, чтобы эта идея не заставила его сбежать, и хотя особого энтузиазма он не испытывает, категорически возражать он не собирается. Тем более что за него недовольно ворчит Позов, жалуясь на детский сад и подростковый дебилизм. Понятное дело, что все эти около алкогольные игры всегда имеют своей целью разговорить присутствующих, развязать языки, вызнать грязные секреты или похвастаться своими, как бы делая вид, что тебе жутко стыдно и неловко в чём-то признаваться. В «Правде или действии» (хотя, скорее, «Правде или правде») выясняется, что Марина как-то спала с мужчиной на десять лет старше, Макара родители ловили за дрочкой, а Ляся на экзамене бессовестно списывала, хотя и слыла примерной отличницей. Вопросы лавируют где-то между ностальгическими глупостями и копанием в грязном белье. В Арсении уже третий бокал джин-тоника, и он спокойно признаётся, что как-то в училище курил травку, а ещё попадал в участок за распитие алкоголя на детской площадке. — Мы были бедные студенты! — со смехом оправдывается он. — Откуда у нас деньги на бары? Только на дешёвое вино, а ночью площадка всё равно была пустая. Вон, Серёжа подтвердит, мы с ним в одной кутузке ехали. — Самое обидное, что я был трезвый как стекло, я на тот момент уже год как не пил вообще, — ворчит Матвиенко. — Но чего ради дружбы не сделаешь. Под добродушные и понимающие смешки все переходят к другой теме, и Арсений расслабляется, негромко обменивается комментариями с Лясей и бросает заинтересованные взгляды в сторону Шастуна. Пару раз даже ловит взгляд Антона и приподнимает губы в подрагивающей улыбке. Антон улыбается ему в ответ. — Арсений! Голос Зинченко звучит резко и громко, будто над ухом, — хотя тот всё ещё сидит на другом конце стола. Арсений, несмотря на приятную алкогольную дымку, напрягается и смотрит в его сторону. Может, ему кажется, но такое ощущение, что все вокруг насторожились и замерли будто бы наготове. — Правда или действие? — спрашивает Зинченко, расслабленно откинувшись на спинку дивана. — Правда, — дёрнув плечом, отзывается Арсений. Он уже чувствует подвох, и, наверное, мог бы заранее послать Зинченко нахуй, но он уже, к счастью, не семнадцатилетний мальчик среди озлобленных подростков. Что, в конце концов, Зинченко ему сделает? — Так ты реально с мужиками трахаешься или всё-таки одумался? Странно то, что сам Арсений только улыбается — ему и правда смешно, другого он не ожидал. Зато удивляет реакция остальных: Позов вздыхает и закатывает глаза, Ляся с Мариной тут же наперебой причитают, говорят они хором, так что с трудом можно разобрать только «завались» и «тебе что, десять?». Серёжа, благослови его Господь, уже явно готов идти бить ёбла (а, точнее, одно конкретное), останавливает его только схвативший за плечо Захарьин. Кажется, даже Журавлёв чувствует себя неуютно, поглядывая то на Зинченко, то куда-то в пол. Но в повисшей тишине первым голос подаёт Шастун. — А что, Серёга, боишься, что тебе их меньше достанется? — как-то даже лениво интересуется Антон, выпуская клубы густого кальянного дыма. Арсений безбожно залипает. — Чего? — явно непонимающе переспрашивает Зинченко. — Мужиков, — также непринуждённо продолжает Антон, даже не отлипая от спинки дивана. — Ну, знаешь, где ты, а где Арсений, тут как бы выбор очевидный. Завидуешь? — Ебать тебя Москва испортила, конечно, Шаст, — пыхтит недовольно Журавлёв. Арсений ещё никогда в своей жизни не был с кем-то более не согласен. Зинченко съезжает с неудобной темы, тушуясь, и спустя пару минут разговор уводят в другое русло. Арсений смотрит на Антона уже другими глазами — всё ещё восхищёнными и удивлёнными, конечно, — но ему почему-то показалось, что Шастун здесь вроде как не в общей компании. Да, он всё это время общался о чём-то с Позовым и Макаром, но те были его друзьями ещё в школе. А теперь такое ощущение, что к его мнению тут… прислушиваются? Арсений никогда не был силён в этих тонкостях альфачьей социализации. Спустя ещё один разок поднятые бокалы торжественно объявляется перерыв на покурить, что вообще-то немного странно: они вроде бы и так тут сидят курят кальян, но большая часть народу поднимается с мест, накидывает куртки и выходит на улицу. Арсений остаётся и даже активно поддерживает идею Марины и Захарьина включить музыку повеселее: унылый русский рэп всё равно играет каким-то фоновым белым шумом, который никому не интересен. На Бейонсе выходит подтанцовывать Ляся, и Арсений как раз подливает себе ещё джина, мурлыча под нос «Crazy in Love», когда возвращаются курильщики, и Шастун усаживается всё также справа от него, но уже гораздо ближе. Девочек рядом нет, чтобы занять себя с ними разговором, да и, если честно, Арсению и не хочется выдумывать поводы не общаться с Антоном. Потому что он хочет с ним общаться, кто бы мог подумать. — Значит, Москва? — издалека начинает он, прихлёбывая из своего стакана, морщась и добавляя ещё тоника. — Столица нашей родины, — поддакивает Шастун со смешком. — Как так получилось? Арсений, наконец, доволен соотношением алкоголя к запивке и откидывается на диван. Антон, сидящий рядом, пожимает плечами, подхватывает со столика свой стакан с виски и закидывает руку на спинку, поворачиваясь полубоком. — Да как-то случайно, если честно. Я много куда подавал документы, и в Питер, и в Москву. Взяли в Москву в так себе универ, я его даже закончил с грехом пополам, но остался, потому что удачно попал в стартап друзей. Если бы не это, я бы там не выжил. — А что за сфера, если не секрет? Шастун хмыкает и делает глоток виски. — У России три пути, как говорится, — отзывается он со смешком. — Айти, серьёзно? — Почему такой удивлённый тон, Арсений? Антон даже выглядит почти взаправду оскорблённым. Почти. — Не знаю, ты как будто внешне не подходишь, — поспешно оправдывается Арсений. И прикусывает язык, чтобы не добавить: «А вот для порно…». — Это всё стереотипы, — фыркает Шастун. — А ты чем занимаешься сейчас? Арсений задумчиво хмурит брови, отводит в сторону глаза. Как-то признаваться, что вот прямо сейчас — ничем и никем, — не хочется, будто это дискредитирует его в чужих глазах. — Ну, после выпуска поступил в театральный… — начинает он издалека. — Это я знаю, — неожиданно перебивает его Антон. Под удивлённым взглядом Арсения он смущённо опускает взгляд и добавляет: — Ну, я в первое время после окончания школы на тебя был подписан в Инсте, а потом ты закрыл аккаунт. Надо же, Арсений даже не заметил — на него много кто был подписан раньше, а потом ввиду появившейся личной жизни и желания где-то ей делиться пришлось ограничивать круг подписчиков. — Ага, — озадаченно произносит он. — Ну, в общем, отучился, но с актёрством как-то не сложилось, так что стал заниматься дизайном одежды. Он спохватывается слишком поздно, что, может быть, сболтнул лишнего — в конце концов, он всё ещё приехал в условное болото с условными пираньями (пускай обычно пираньи в болотах и не водятся), и тут нужно тщательно фильтровать информацию. С другой стороны, ему нечего стыдиться. И если сейчас Шастун рассмеётся ему в лицо и пошутит какую-нибудь гомофобную шутку, то будет красноречиво. — Ого, — вместо этого отвечает Антон. На его лице не видно ни насмешки, ни издёвки, только любопытство. — Какой-то конкретной? Где-то можно купить что-то твоё? Сил едва хватает, чтобы не скривиться болезненно — тема ещё немного острая, как только-только поджившая рана. Ну вот и пригодилась корочка театрального. — Да, есть один магазин в Питере, — осторожно произносит он. — Но я с ними больше не работаю, планирую куда-то дальше двигаться. — И правильно, — кивает Антон, допивает свой виски одним глотком и тянется за бутылкой, чтобы подлить ещё. — Я вот тоже смотрю оферы, подумываю валить отсюда к чёртовой матери. — Отсюда? — озадаченно переспрашивает Арсений. — Это в смысле?.. — В смысле из России, — поясняет Шастун. — Перспективы тут так себе, если честно. Арсений не устаёт удивляться. Ему почему-то казалось, что большинство выходцев Энска — из тех, что люто топят за патриотизм и принцип «где родился, там и пригодился». Но, видимо, Антон в это большинство не входит. Они заводят неожиданно непринуждённый диалог о политике — на ту самую тему, которой обычно Арсений боялся, как огня, — и хотя они не во всём сходятся, спор выходит лёгким, ненавязчивым. Это что-то из разряда «это твоё мнение, и я его уважаю, но у меня есть своё». Где-то на середине к ним присоединяется Позов, где-то на стадии обсуждения поднявшихся цен подсаживаются Захарьин с Матвиенко, и Арсений в какой-то момент ловит себя на мысли, что, может быть, и не зря приехал. К несчастью, стоит это только подумать, тема заходит про футбол. Арсений, как ему кажется, незаметно закатывает глаза и вздыхает, но тут же слышит смешок Антона: — Не, Поз, завязываем с футболом, мы потеряли Арсения. Это приятно — чувствовать себя включённым. Непонятно и необъяснимо, но приятно. Проходит ещё час-два-три, бутылка с джином Арсения стремительно пустеет, как, собственно, и бутылка с виски Антона. Ощущение лёгкой опьянённости кружит голову, но Арсений последние лет так пять уже уверенно умеет держать планку, зная свою меру и чётко не переступая грань, за которой уже дебош и встреча с унитазом. Он выходит на пресловутую встречу — исключительно чтобы поссать, — а на выходе сталкивается с Серёжей. Тот прежде, чем зайти в туалет, дёргает Арсения за локоть. — Арс, ты поплыл, — вроде бы и серьёзно, а вроде бы с улыбкой произносит Матвиенко. — В смысле? Я себя прекрасно контролирую, ты чего… — Да я не про бухло, — отмахивается Серёжа. — Ты на Шастуна так смотришь… знаю я этот взгляд. — И что это за взгляд? — обиженно сопит Арсений. — После которого ты вешаешься мужику на шею, — вздыхает Серёжа и отпускает его. — Я не осуждаю, просто сообщаю. Вдруг сам не понял. Он уходит, оставляя Арсения в лёгкой растерянности. Серёжа, конечно же, прав — слишком давно они друг друга знают, чтобы в таком ошибаться. Чтобы подумать и проветрить голову, Арсений выходит на улицу. Время уже близится к полуночи, и хотя мороз не то чтобы страшный, даже жалкие минус три по Цельсию заставляют стучать зубами и прятать ладони в рукава свитера. Впрочем, это здорово отрезвляет и помогает сосредоточиться. Да, Серёжа прав — Арсений и правда поплыл. Причём к Шастуну тянет не только благодаря красивой картинке, с ним действительно… интересно? Арсений практически не знал его в школе, поэтому сравнивать не с чем, так что Антон для него — почти что новый знакомый, с которым парадоксально оказываются некоторые общие воспоминания. А ещё он смешной, эрудированный и улыбается так красиво и тепло, что губы сами растягиваются в ответной улыбке. Всё очень плохо. Наверное? Арсений уже ни в чём не уверен. С одной стороны, будь Шастун просто встреченным в каком-нибудь питерском баре парнем, Арсений бы подкатил к нему, не задумываясь, даже не боясь услышать роковое «я натурал». А тут… школьные воспоминания ещё живут в памяти, как бы Арсений их ни закапывал, и хотя он не помнит, чтобы Антон как-то над ним издевался, в те времена он дружил с теми же Зинченко с Журавлёвым, а в одиннадцатом классе, кажется, вообще встречался с Кузней. И всё-таки цепляться за старое и лелеять свои обиды прошлого кажется глупостью. Арсений же сюда за этим приехал, за встряской, за новыми впечатлениями, за сменой обстановки? Ебучие эмоциональные качели грузят голову, мороз покусывает голые щиколотки, и Арсений в отчаянии поднимает глаза к удивительно звёздному небу — в Питере звёзд совсем не видно. — Дай, сука, знак, — тихо, но очень проникновенно шепчет он, взывая к Вселенной — в Бога не верит. — Хоть какой-нибудь. Если честно, то и во Вселенную Арсений верит не особо, поэтому оказывается сильно удивлён, когда дверь за его спиной распахивается, а затем раздаются шаги и голос Антона: — Бля, Арсений, ты чего, сдурел? Минус же на улице, ты чего без куртки вышел? А следом на плечи Арсения ложится чужое пальто, и даже сквозь плотную ткань он чувствует руки Антона. Звёзды с неба как будто бы ехидно подмигивают, мол, как тебе такой знак и вообще, сам ты сука, Арсений.

***

Заведение, несмотря на гостеприимство хозяев, дружащих с Макаром, закрывается в полночь — это всё-таки провинция, а не Питер с Москвой. Арсений удивлённо смотрит на часы, не понимая, как это так быстро пролетело время, и замечает такой же ошарашенный взгляд у Антона. Остальные лениво перебрасываются идеями, где можно продолжить вечеринку, и неожиданно ни у кого нет свободной квартиры. Кто-то живёт в другом городе, кто-то делит квартиру с женой или мужем, а кто-то (и здесь Арсений гаденько хихикает, потому что это Журавль) живёт с родителями. Когда Макар воодушевлённо предлагает поехать к нему на дачу, все в настолько бодром и подпитом расположении духа, что соглашаются, не задумываясь. Несмотря на то, что ехать туда на такси минут сорок за город, а как потом выбираться обратно — хер его знает. Вообще-то Арсений обычно рациональный, вдумчивый человек, не привыкший не иметь запасной план, да и Серёжа ни на какую дачу точно не поедет. Но почему-то когда они дружной толпой вываливаются на улицу, а Ляся с Мариной принимаются в два голоса упрашивать Арсения поехать с ними, он соглашается. И то, что Шастун закуривает и смотрит на него внимательно и понимающе из-под спадающей на глаза чёлки, совершенно не имеет значения. Серёжа заказывает себе отдельное такси домой, прощается со всеми и напоследок подходит к Арсению. — Ты меня сейчас начнёшь отговаривать, — вздыхает Арсений, чуть покачиваясь и пьяно улыбаясь. — Говорить, какая это плохая идея. — Не-а, — вдруг качает головой Серёжа. — Езжай. Проветришь голову, отдохнёшь. Воды только пей побольше, чтобы завтра совсем не помереть. Если будет прям полный пиздец, то звони, приеду. А если Зинченко с Журавлём или кто-то ещё начнёт выёбываться, прячься за Шастуна. — А если Шастун начнёт выёбываться? — Не начнёт, я ему доверяю, — бурчит недовольно Серёжа, притягивает в объятия напоследок и прыгает в подъехавшее такси. Арсений провожает уезжающую машину задумчивым взглядом. А спустя десяток минут сам садится в такси и какого-то хера оказывается сзади посередине. Он бы возмутился тому, что с его ростом это преступление, но слева от него сидит явно страдающий ещё больше Шастун. А всё потому что Макара нужно было сажать спереди, давать водителю направление. Штурман из пьяного Ильи такой себе, особенно когда начинает активно жестикулировать и утверждать, что мы, господа, летим на большой скорости на санях в пизду. За окном и правда неожиданно сильный снегопад, дорогу заметает прямо под колёсами машины, а ещё городской пейзаж быстро сменяется на заснеженный лес, но у Арсения даже не находится сил напрячься или испугаться. Он едет хер пойми куда, хер пойми зачем, но справа довольно хихикает Ляся, а слева Шастун от очередной чуши, которую порет Макар, складывается пополам и утыкается носом в плечо Арсения. Такси высаживает их где-то в глуши, но над головой хотя бы светит одинокий фонарь, выхватывающий посёлочную улочку и ближайшие дачные дома. Где-то вдалеке даже видно горящие окна, так что жизнь тут есть, пусть наверняка и тяжкая. Макар нетвёрдой, но очень бодрой походочкой ведёт их к одному из домов, с трудом открывает калитку — весь участок занесло снегом, — и ещё бодрее чешет прямо по сугробам. Часть к нему присоединяется, Арсений оказывается одним из тех, кто смотрит в нерешительности. Рядом замирают Ляся с Мариной, придирчиво разглядывающие свои тонкие сапожки. — Что, девочки, отнести вас на ручках? — гогочет Журавлёв, и Арсений не выдерживает — вытягивает вперёд ногу в коварной подножке, из-за чего Журавль летит лицом в сугроб под женский смех. — Придурок, — почти беззлобно произносит Арсений, а затем протягивает Лясе руку. — Пойдёмте, леди, лучше явно не станет. Так хоть тропинку протоптали. До крыльца небольшого дачного дома они добираются без потерь — Арсений хоть и отморозил настрадавшиеся щиколотки, даже не набрал в кроссовки снега. Внутри становится веселее. Хотя домик совсем маленький — считай прихожая и одна комната, — здесь на удивление есть центральное отопление. А ещё кто-то находит блю-тус колонку и подрубает Меладзе: Арсений удивлённо приподнимает брови при виде Макара, кайфующего под «Тропикану-женщину». Из алкоголя, правда, остаётся только водка, а запивки к ней так мало, что её по-джентльменски отдают дамам. Зинченко порывается было в продолжение «шутки» подлить сока и Арсению, но его осаживают уже чуть ли не хором. Арсений меланхолично демонстрирует ему гордо вздёрнутый средний палец и опрокидывает свою стопку залпом. Горчит — пиздец, таких подвигов Арсений не совершал, кажется, со времён училища, но сегодня вообще очень странная ночь. Какое-то время он то ли усыпляет бдительность окружающих, то ли оттягивает удовольствие, то ли действительно искренне хочет живого общения — а, может быть, всё и сразу, — поэтому общается с кем угодно, но только не с Шастуном. Обсуждает российский кинематограф с Захарьиным, медицину с Позовым и даже Меладзе с Макаровым. Но в какой-то момент музыка сменяется на медляк из тех, что крутили в их школьные годы, в небольшой гостиной приглушают свет, и мужчины идут приглашать дам на танец. Арсений ловит возможность и сбегает в тёмный уголок на небольшой диван, под бок к Шастуну. Он не рассчитывает ни на что и даже не пытается в открытую флиртовать — опасается возможной реакции, — скорее просто плывёт по течению. С Антоном легко и почему-то нет напряжения, и хотя Арсений уж точно не намерен выкладывать ему тут душу, даже будучи пьяным, банальное живое общение с приятным человеком его воодушевляет. Диалог получается практически бессмысленным — они скачут с темы на тему, обсуждая то фильмы, то книги, то музыку, то даже ввязываясь в беззлобный спор о бордюрах и поребриках. То ли так действует алкоголь, то ли Шастун просто расслабился, но он оказывается жутко тактильным — хватает Арсения за руку, утыкается лбом в его плечо, когда смеётся, не смущается того, как близко они сидят. Арсений старается не видеть в этом подтекста, чтобы не обнадёживать себя. Даже когда Антон закидывает руку на спинку дивана и легонько поглаживает кончиками пальцев его шею, как раз там, где приятно до дрожи. Гипнотизирующую дымку разрывает неожиданно заигравшая громче прежнего музыка — кажется, кто-то добрался в плейлисте до «Руки Вверх». В комнате становится шумно — все выползают танцевать, а отсутствие соседей за стенкой позволяет делать это так громко, что пол под ногами дрожит. Арсений едва заметно морщится, и Антон дёргает его за руку и кивает головой в сторону выхода. — Покурим? Арсений кивает, хотя и не курит. Он порывается выйти на улицу снова без куртки, но Шастун останавливает и, ворча под нос, заставляет одеться. Дверь захлопывается за их спинами, приглушая и музыку, и радостные крики. В посёлке царит странная, даже жутковатая тишина, и Арсений делает несколько шагов с крыльца, чтобы ею насладиться. Над головой — всё то же удивительно звёздное небо, ещё ярче, чем раньше. Кажется, звёзды сегодня не ошиблись со знаками, потому что слышен скрип снега от чужих шагов, а следом талию Арсения обвивает чужая рука. — Знаешь, я в тебя был влюблён в школе, — выдыхает Антон ему на ухо вместе с сигаретным дымом. Арсений так удивлён, что даже не морщится от запаха табака. Он поворачивается — так, чтобы видеть Антона, но не скинуть его руку с поясницы. — Да ты гонишь, — неверяще фыркает он. — Серьёзно, — произносит Шастун. — Хотел даже на свидание позвать, ну, на выпускном. Не успел. Или скорее… смелости не хватило. — Да брось, Антон, несмешная шутка. — Противореча своим словам, Арсений смеётся, хотя и выходит как-то нервно. — Какое влюблён… — Не знаю, — неуверенно отзывается Антон и, сделав последнюю затяжку, отправляет недокуренную сигарету щёлчком пальцев в сугроб. — Понял только в одиннадцатом классе после того, как… ну, про тебя все узнали. Хотя я потом уже об этом вспоминал, и сейчас думаю, что фактически что-то начал чувствовать классе в девятом, наверное. Арсений молчит, поражённо слепо глядя в сторону. Он бы принял это за издёвку, подумал о каком-нибудь дурацком споре Шастуна с друзьями, и всё это время он к Арсению подмазывался ради такой жестокой шутки. Но, к несчастью, к тридцати годам Арсений неплохо научился разбираться в людях, и сейчас Антон не врал, не приукрашивал и не издевался. — Ты не подумай, там не было ничего прям серьёзного, — поспешно добавляет Шастун, видимо, заметив перемену в его настроении. — Мы ж не общались вообще, откуда там чему-то монументальному взяться. Так, школьная влюблённость. Хотя правую руку я, конечно, нихуёво стёр… — Блядь, Шастун, ты сейчас хочешь сказать, что не натурал? — взрывается Арсений, высвобождаясь из полуобъятий и делая шаг назад. Алкоголь добавляет градуса к раздражению, хотя даже оно кажется слегка наигранным или, может быть, необходимым сейчас — если не раздражаться, то Арсений точно кинется к Шастуну целоваться. — Э-э, нет? — как будто бы вопросительно отзывается Антон. — У меня и с парнями отношения были. — Если ты по пьяни пососался с другом — это не «отношения с парнями», — ядовито усмехается Арсений. — Мы с моим бывшим три года жили вместе, но спасибо за фидбек, — хмыкает Антон. Он поджимает губы и хмурится — кажется, Арсений перегнул палку. — Прости, — выдыхает он. — Я не привык… это всё так странно. Шастун вздыхает, бросает взгляд себе за плечо — из дома всё ещё доносятся музыка и громкие голоса, — а затем хватает Арсения за руку и тянет за собой. — Пойдём. Он приводит их за угол дома, где неожиданно обнаруживается лестница на чердак. А чердак в итоге оказывается небольшой комнаткой-спальней, где даже Арсению приходится пригибаться, зато тут тепло и есть кровать. «Чтобы на ней сидеть», — осаживает сам себя Арсений. — Ты тут не в первый раз? — Не, Макар как-то звал на шашлыки прошлым летом, — не оборачиваясь, отвечает Антон. Он небрежно скидывает пальто на единственный стул и усаживается на кровать. Арсений, помедлив, следует его примеру. Снизу доносится что-то из раннего творчества «Дискотеки Аварии», несколько голосов подпевают невпопад. На чердаке совсем темно, если здесь и есть какая-то лампочка, Антон не торопится её включать, а Арсений не лезет спрашивать. Сквозь маленькое окошко под крышей внутрь льётся косой белый свет от фонаря, выхватывающий отдельные элементы комнаты: половицы, часть стула, спинку кровати. Антон со вздохом прислоняется спиной к стене — он такой высокий, что ногами всё равно упирается в пол. Арсений задумчиво разглядывает его ботинки, ноги, переводит взгляд на расслабленные руки, лежащие на животе. И вдруг спрашивает: — Ты тогда после выпускного ко мне подошёл. Это ты тогда хотел?.. Он не договаривает, оставляя вопрос как бы повисшим в воздухе. Арсений и сам не знает, как собирался его закончить: хотел признаться? Позвать на свидание? В принципе попытаться связать между ними больше двух слов? — Ага, — отзывается Шастун непринуждённо. — Мы тогда с пацанами слегка накатили, и я бы в жизни не решился ни на что, но потом увидел, как ты уходишь. И подумал, что вот если сейчас не скажу, то уже никогда. А потом в итоге всё равно струсил. Арсений собирается поймать его взгляд, но понимает, что Антон умиротворённо прикрыл глаза, упираясь макушкой в стену. Зато так можно его беззастенчиво разглядывать: спокойное лицо, идеально ровный нос, чуть поджатые пухлые губы. В глухом рассеянном свете Антон кажется действительно красивым — хотя, может быть, это в Арсении говорят алкоголь на пару с тоской и одиночеством. — Я тебя в школе практически не замечал, — признаётся Арсений негромко, всё ещё обводя лицо Антона задумчивым взглядом. — Знаешь, как будто смотрел и не видел. Шастун лениво приоткрывает глаза. — Зато сейчас видишь. — Я как-то… неловко себя чувствую, — вздохнув, произносит Арсений. Алкоголь добавляет ему храбрости и желания быть честным. — Признаюсь, я тебя как сегодня увидел, то все, потёк. Не знаю, говорил ли тебе это кто-нибудь, но ты охуенно горячий, Шастун. Антон несмело и неверяще улыбается и смущенно отводит глаза. — Скажешь тоже, — бормочет он. — Но получается как-то по-ублюдски, разве нет? Типа тогда ты мне не нравился, а зато сейчас, весь из себя красивый и состоятельный, уже нравишься. Антон флегматично пожимает плечами. — Не вижу в этом ничего криминального, у тебя есть стандарты и принципы, что в этом плохого? Да и к тому же, я в школе в итоге зассал и так тебе и не признался, побоялся осуждения друзей. Так что… один-один? — Получается, — усмехается Арсений. Шастун, будто удовлетворившись этим ответом, снова прикрывает глаза. А затем пару секунд спустя начинает негромко подпевать музыке, доносящейся с первого этажа. — Лазарев, серьёзно? — со смешком спрашивает Арсений. — А что такого? Я люблю Лазарева, — возмущённо отвечает Антон. — Я в глазах твоих видел снег в океане-е-е… Я бы предложил тебе потанцевать, но мы с тобой тут разве что на карачках поместимся. Арсений согласно хмыкает: штаны ему жалко, у них на коленках дизайнерские прорези и добавление новых дырок от неровных полов нарушит весь цимес. Антон вдруг подбирается весь, отталкивается от стены и придвигается ближе. Арсений смотрит на него открыто, не стесняясь любоваться, но каких-либо активных действий не предпринимает. В конце концов, какая-то там школьная влюблённость ещё не означает влечение сейчас. Шастун как будто бы читает его мысли: осторожно берет за руку и заглядывает в глаза. — Я вот, наоборот, когда сегодня тебя увидел, первым делом подумал, что ты вообще не изменился. Такой же смелый, каким был раньше. Арсений, если честно, ожидал другого рода комплиментов — что-нибудь про лицо, про глаза, про фигуру, в общем, всё то, что он в своей жизни слышал уже не раз. Арсений не то чтобы нарцисс, но он видел себя в зеркале, знает, как он выглядит, и умеет этим пользоваться. Поэтому слова Антона застают его врасплох. Видимо, его недоумение хорошо заметно, потому что Шастун поясняет: — Ты пришёл сегодня, хотя знал, чем это может обернуться. Про меня до сих пор только Макар с Позом знают, остальным я не говорил ничего. Всё ещё боюсь, что осудят или посмеются. — И не говори, — поспешно выпаливает Арсений. Под удивлённым взглядом Антона он добавляет: — Зачем? Позов с Макаровым знают, а мнение остальных тебя волнует? Я же не сам во всём признался, меня спалили, а я уже потом просто не отрицал ничего. Был бы мой выбор, я бы предпочёл оставить всё в тайне. И не потому что я стесняюсь своей ориентации, а просто потому что не хочу тратить свои силы и нервы на тех, кто этого не заслуживает. Шастун кивает и опускает голову — не смущённо, скорее крепко задумавшись. По-видимому, неосознанно большим пальцем он поглаживает ладонь Арсения. Снизу явно устроили бенефис Лазарева, потому что «Снег в океане» сменяется на «Сдавайся». Арсений не то чтобы большой фанат его творчества, но строчки про войну и ничью (да и все остальные строчки тоже) в этот момент кажутся сентиментально уместными, аж до скрежета сахара на зубах. — Если мы сейчас засосёмся, это будет отвратительное клише, — задумчиво произносит Арсений. Антон смеётся, утыкается лбом ему в плечо, а затем, всё ещё посмеиваясь, поднимает голову. Он вроде как начинает приближаться, но потом вдруг замирает, с сосредоточенным видом отводя глаза в сторону и прислушиваясь. — Антон?.. — полувопросительно-полувозмущённо шепчет Арсений. — Ща, погоди, момент удачный будет… он тут возьмёт эту ноту охуенную, а потом смена тональности… Арсений обескураженно поднимает брови. — Ты пытаешься подгадать удачный момент в песне, чтобы мы… Он не договаривает — видимо, тот самый «удачный момент» наступает, и Антон прижимается к нему в поцелуе. Вообще-то идеального в этом поцелуе мало: у него привкус алкоголя и сигарет, что само по себе не очень романтично, а ещё Арсений неудобно сидит, и буквально за секунды у него затекают и шея, и поясница (проклятые тридцать лет). Но, к счастью, всё поправимо: особого стеснения нет, Арсений быстро перебирается к Антону на колени, прижимается плотнее, обнимает за шею и с наслаждением наконец-то запускает пальцы в его волосы. А спустя минуту-другую неторопливого, почти ленивого поцелуя уже не волнует ни вкус, ни надоедливые шумные голоса, доносящиеся с первого этажа. Хотя где-то на краю сознания и мелькает мысль с сожалением о том, что всё это могло быть у них ещё двенадцать лет назад, в нынешней ситуации есть свои плюсы. Например, вряд ли Антон в свои семнадцать так же охуенно целовался — у Арсения было достаточно партнёров, чтобы в этом разбираться. Всё, конечно, индивидуально, но сейчас у него от удовольствия подогнулись бы колени, не сиди он верхом на Антоне. Руки Шастуна заползают под свитер Арсения, ласково и горячо проходятся вдоль позвоночника и опускаются к пояснице. Арсений и сам бы рад добраться до голой кожи, но водолазка на Антоне так плотно прилегает к телу, что тут только снимать, а на чердаке хоть и тепло, но не настолько. Антон отрывается от поцелуя, мягко прикасается губами к щеке, линии челюсти, осторожно, едва ощутимо целует за ухом. — Арс, если мы продолжим, у меня встанет, — как бы между прочим сообщает Шастун и, будто извиняясь, чмокает в кончик носа. — И это плохо, потому что?.. — Мы не будем здесь трахаться, — вдруг искренне возмущается Антон. Ну хотя бы не «я не буду трахаться с тобой», уже хорошо. — А где будем? — гаденько хихикает Арсений. — Мы старые тридцатилетние мужики, — кряхтит Шастун, прислоняясь к стене и подтягивая Арсения поближе. — Так что желательно в нормальной кровати, где мы оба поместимся. — Для начала эту кровать нам придётся найти, — вздыхает Арсений, опуская голову на его плечо. Антон обнимает его обеими руками, гладит ладонью по лопаткам, утыкается носом в волосы. Арсений прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Они могут шутить сколько угодно, но это не отменяет того, что ночь закончится, и завтра они разъедутся: Арсений — в Питер, Антон — в Москву. И, видимо, в следующий раз увидятся через год, на очередной встрече одноклассников. Может быть, Арсений на неё даже придёт. Шастун молчит подозрительно долго, и сперва Арсений думает, что это из-за схожих мыслей, мол, тут и сказать-то нечего, так лучше не рушить момент. Серёжа Лазарев уже каким-то невольным третьим участником происходящего подсказывает снизу: даже если ты уйдёшь, всю пустоту миров мысли о тебе одной заполнят. Спасибо, Серёжа, а то без тебя было недостаточно грустно. — Я до конца следующей недели в отпуске, — вдруг негромко произносит Антон куда-то Арсению в висок. Выпутавшись из его объятий, Арсений смотрит на него недоумённо и пытается не преисполниться надежды раньше времени. — И-и-и… — тянет он в ожидании продолжения. — И мог бы остаться в Питере, — невозмутимо заканчивает Антон, с каким-то непонятным спокойствием разглядывая Арсения. Одна его рука всё ещё небрежно поглаживает поясницу, пальцами второй он поправляет свою упавшую на лоб чёлку. Арсений поджимает губы и стыдливо отводит глаза в сторону. Если бы у него только была в Питере своя квартира, хотя бы съёмная… К Матвиенко тащить ещё одного жителя, пусть даже временно, точно не вариант, а заставлять Шастуна целую неделю жить в отеле как-то неловко. Если честно, желания вываливать всю правду о своей нынешней не самой перспективной жизненной ситуации сейчас нет, и не потому что Арсению стыдно или не хочется раскрыть перед Антоном все карты, а просто момент больно красивый и тёплый, и было бы обидно омрачить его. Но Антона, видимо, послали те самые ебучие хитрые звёзды, потому что, не дождавшись ответа Арсения, он добавляет: — Или ты бы мог поехать со мной в Москву. Звучит вообще-то абсурдно. Они, считай, только сегодня познакомились. У Арсения сейчас — не жизнь, а руины, и их надо как-то разбирать по кирпичику, найти работу, жильё, перестать мозолить глаза Серёже. Разобраться со своими тараканами в голове прежде, чем искать себе новых. Поэтому очень плохой идеей сейчас будет согласиться. Арсений соглашается.

***

Красноречивое сообщение от Серёжи приходит где-то между Питером и Москвой, в том самом отрезке дороги, где внезапно начинает ловить связь. «Я не совсем это имел в виду, когда говорил, что тебе нужно встряхнуться, Арс». Арсений тихонько хмыкает себе под нос и закидывает ноги на приборную панель — благо, огромная тачка Шастуна это позволяет. Собственно, и сам Шастун это тоже позволяет, только с улыбкой закатывает глаза и правой рукой перехватывает свободную руку Арсения. Тот позволяет это буквально на пару секунд, а после отталкивает ладонь Антона от себя с возмущённым: — Ну-ка обе руки на руль положил, ишь ты. Матвиенко, тем временем, отправляет ещё одно сообщение, даже более красноречивое, чем предыдущее: «Передай Шастуну, что, если с тобой что-нибудь случится, я вырву ему ноги». — Серёня тебе привет передаёт, — мурлычет Арсений, набирая ответ. Вообще-то само ответное сообщение там короткое, всего лишь: «Я вернусь через неделю, насовсем или не очень — посмотрим». Остальные пять минут Арсений выбирает подходящий стикер. Сложно сказать, что его подталкивает на всю эту авантюру — смелость или всё-таки глупость, а, может быть, и то, и другое. За окном автомобиля уже непроглядная темень, разбавляемая только фарами и всё теми же ехидными звёздами, усыпавшими загородное ночное небо. Возможно, они что-то предсказывают, на что-то намекают или даже о чём-то предупреждают, но вообще-то всё это — полная чушь. Потому что на самом деле не нужны никакие знаки Вселенной, если есть возможность делать свой собственный выбор. Выбор Арсения улыбается ему с соседнего кресла машины и обещает новую жизнь.