Байки из Бездны 2: Зеркало для фантома

      Из отчёта Ликвид Кэн, генерала Разлома и мэра Бункервилля.       Из последних достижений отмечу не только чистые источники жгучей эссенции Чистилища и стылой эссенции магии, но и другие наши прорывы. Особенно проект «Амальгама».       В связи с обнаружением месторождений так называемых фантомов и последующим их изучением пока выяснено, что это души, попавшие сразу в чистую энергию и подверженные в данном случае перевариванию и потере рассудка. Каждая такая душа нуждаетсяв восстановлении и стабилизации.       Стандартными средствами здесь не обойтись. Да, благодаря жгучим минералам мы можем создавать трансмутирующие камни для звёздных солдат и нуль-батареи в первую очередь для системы врат и маркеров, минующих стандартную систему сообщения между адскими кругами, а во вторую — для обеспечения безопасности в других планах.       Поэтому равные роли в этом сыграли костяные офиуры из левиафановых морей и установленные в них трансмутирующие камни, произведённые специально для энергиков из местного фульгурита. Если вторые становятся теми самыми стеклянными тюрьмами, то, будучи вживленными впервые, образуют сердце энергика. Но это далеко не всё. Существуют ещё щуплики, обитающие в пресных и морских водах, которые помимо своих убийственных особенностей имеют созидательные, активируемые у победителя солью или кварцем. Такой электролит под действием сердца активен всегда и побуждает щуплика к поглощению и последующему усвоению сил любой природы. Есть, правда, сложности. Установка стеклянной тюрьмы не создаёт сродства к стеклу, а лишь создаёт стабильный сердечник для последующих изменений. Настоящее сродство получается только в случае удачного прохождения стеклянных испытаний, в том числе и с подсаженным щупликом. А вот силы уже зависят от собственной отдачи и преданности делу. Стекло без зазрения творит всякую дичь с разумом и побуждает к такому же поведению своего последователя. Не каждый кандитат готов к такому. Поэтому подбор идёт со скрипом, как, собственно, и их подготовка, из-за требований секретности даже для них самих. Нельзя ни в коем случае разбрасываться сотрудниками.

***

      После ухода Шейди Хэдж, наконец, откинулся на стуле и щелкнул пальцами.       — Ал, вылазь на свет. Дело прошло как по маслу. Завершающее зелье у нашей неоновой ведьмы, и скоро она приведёт своего крендельмена в чувства.       Из тени вывалился парящий охлаждением Радиодемон и опустился на соседний стул. Оба генерала переглянулись и стянули напряжение с лиц.       — Ты не поверишь — каждый раз как первый. Вроде верю в успех, потому что сам проходил примерно через то же самое, а все равно страшно вусмерть.       — А то ж, блин. Я сам боюсь, и особенно сейчас. К Эрфу в разум еле пробился, насколько он его доработал, — произнёс Электроёж со страхом и добавил уже с восхищением: — У него там уже не простая психоделия, нет. И даже не только лиминалия, как в тюряге. Там настоящая бесконечность, представляешь? Шаг вправо, шаг влево — и ты на ленте Мёбиуса или в бутылке Клейна и, возможно, даже навечно.       — Так ты же не чистый энергик и не стеклодув, потому осторожность тебе не в укор вдвойне, — успокоил его и в какой-то мере себя Радиодемон. — А он действительно молодец. И не оттолкнул свою неоновую ведьму, и воспринял моё предложение насчёт «каждой дури своя песня» так, как надо.       — И так его фанатичная жажда разрушения превратилась в такую же фанатичную жажду созидания. — Хэдж с горечью усмехнулся. — И в преданность делу, естественно.       В этот момент офиура ощетинилась кристаллическими и металлическими выростами вдобавок к костяному остову и газанула горячей солью, осветив резервуар сильнее, чем раньше.       — Эрф понимает даже во сне, что мы о нём говорим. Хе-хе, наш амальгамный курильщик. — Аластор прижался лбом к прозрачной стенке резервуара, а морское существо прильнуло сердечником к нему, ластясь, будто кот, и произнёс: — Не спи, солдат. Ты ради меня голову себе отрезал, так что я просто не могу отпустить тебя. Да и много кто хочет того же. Уж очень ты нам дорог, наша морская котунька.       Погладив стекло напротив светившегося кристалла и послушав подобие мурчания, генерал широко улыбнулся и сказал:       — Хэдж, слышишь, как мурлычет? Будто поёт свои лучшие песни и дарит свою душу слушателям, не заботясь об остатке для себя.       — Слышу-слышу,. — вздохнул Электроёж. — Беспредельщик как есть. Поэтому ему без жены никуда. Кто же его тормознёт иначе?       Затем он хитренько осклабился.       — А с твоей историей-то что?       — А что с моей историей? Всё просто прекрасно. Прикипел я к Принцессе, пока присматривал за ней. На маму мою похожа, и, если честно, могу поклясться, что оправдаю доверие обеих. Кстати, о доверии и справедливости. Думаю, что правильно будет разделить кореньна четыре части. Рубиновый — мне, изумрудный — Принцессе, обсидиановый — Шейди, а слюдяной — Эрфу.       — Хорошо. Почему бы нет?       — Кстати, про деление. Им же придётся рассказать и про Амальгаму, и про Зеркало, и вообще про всё, в чём так или иначе они участвовали.       — Всему свое время и место, Хэдж. Я уверен более чем наверняка, что они сами найдут ответы на свои вопросы, а если нет или не на все, то нам предстоит ещё множество возможных собраний.

***

            Из отчёта Аластора Эйра, генерала Разлома и мэра Бладвайна.       Хорошо, что наши возможности позволяют многое. Исследование крепости Равновесия идёт полным ходом и приносит свои плоды. Да, благодаря заместителям личное участие ни в чём не отменяется, но после получения технологии распараллеливания на основе стекла, ну или хрусталя, этих возможностей прибавится. Кстати, об этих самих возможностях надо кое-что прояснить. Хрусталь — это всё-таки кристаллический минерал, вдобавок участвующий в местных процессах. Хрустальный корень Истина когда-то подарила одновременно Раю и Аду для сохранения равновесия. Но система штука такая, что каждый жаждет её обмануть. Недаром же человечество пыталось создать вечный двигатель. И терпело крах! Не стану повторять свои старые тезисы про порочность безусловности, а перейду к новым. Эсиди как-то сказал теперь уже свою любимую фразу: «Разрушение и насилие — это часть нашей природы. Я вытащил её наружу и пустил на пользу». Это является одной из целей Истины. Вот только одарённые испугались.       Испугались они Евы с её армией стеклянных флагеллянтов, принявшихся глушить не столько тех самых обособленцев от парадигмы безусловности, сколько им противоположных. Серафимы изгнали Адама и Еву в расчёте на их благоразумие, но прогадали. Конечно же, в Рай вернулся Адам с первым своим сыном Авелем, который создал свой собор платиновых големов. А вот Ева со вторым своим сыном Каином попала в Ад. В нём он создал собор безумных маяков и спрятался с матерью в Ржавчине.       Одновременно после изгнания Самаэля и Лилит последняя осознала, что в связи с отсутствием такого же настроя, как у Евы, просто не способна пользоваться своим корнем соответствующе, и избавилась от него. В итоге цельный корень достался Еве. Конечно же, это представило большую опасность. Чтобы предотвратить возвращение хозяйки корня, её заперли в Ржавчине посредством печати душ. Пока души убитых проходят в Великое колесо через неё, у второй женщины нет возможности как выбраться из заточения, так и передать кому-нибудь корень. Заперли Чистилище намного позже, поняв, что жаждущих попасть в Рай посредством искупления и принять их систему просто нет. Сломанные и собранные заново и понимающие, что им нет там места. А другие, хорошо наученные и испытанные жизнью, оказывались обособленцами-сепаратистами, ведущими подрывную деятельность в обществе. Так как их не сломило безусловное осуждение, то их попросту устраняли.       Не меньшей проблемой являлась старая Гоэтия, ведущая начало от Паймона, на чьём круге еретиков сейчас процветают хрустальщики и другие секты. Он первым получил возможности хрусталя и ржавчины от Евы, далее появились стандартные ремесленно-магические квалификации. Стоит отметить магистров, чьё могущество и власть уступали только губернатору, являвшемуся высшим магистром вроде нашего генерала армии. Для них междоусобицы за обладание корнем являлись обыденностью, которые, с другой стороны, привели с подачи Самаэля, Серы и самого Паймона к их планомерному истреблению. Ева, конечно, узнала, что за интриги плетутся, и потому несмотря на этот исход высший магистр корня так и не заслужил. Далее для собственной безопасности она распространила требования получения корня, из которых можно выделить два основных: одно для первородных и одно для грешников. Именно так, и никакой ошибки здесь нет. Хрустальный корень разделится на четыре части между грешниками и первородными. А вот регалии Ржавчины достанутся только семейной паре из стеклянной графини и деревянного графа или наоборот. Проблема в том, что эти символы меняются постоянно и их поймут только изучавшие историю и архитектуру и обладающие истинным зрением. Стеклянная колонна, опутанная лозой вороньего винограда. И важнейшая вещь в этом — знак амальгамы. Хотя бы пастор должен являться амальгамой и одарить жениха и невесту соответствующими свойствами. Вот уж неожиданность для несведущего создания! И предвестник провала, потому что амальгама на дороге не валяется. Её еще создать надо. И благодаря Гасу и Ликвид мы на верном пути и движемся к удачному концу.       А раз уж получилось так, то почему бы не усложнить врагам жизнь? Новая Гоэтия мало доверяет собственным легендам, потому что Старая уничтожена и не может и не хочет их подтвердить, чтобы остаться на плаву. Высшие запретили сами себе лезть в непостижимые области. Поэтому мы решились на реализацию одной ржавой легенды, имя которой «Воющее древо» и чья особенность — это пропуск в Кровавый план. Уж что-что, а это точно заставит любого врага хорошенько задуматься над своими действиями.

***

      Из отчёта Найджела Гласка, полковника разведки.       Сейчас ангелы в лице главной серафимы Серы и еретики в лице губернатора Паймона контактируют и обмениваются информацией только в чёрных соборах в бегущих горах благодаря стеклянным ключам на крови. И, скорее всего, втайне даже от правителей и во избежание очередного противостояния. Схема вырисовывается непростая и длительная. Её цель известная — заполучить и регалии Ржавчины, и корень, не вызвав подозрений. Для этого понадобились ближайшие родственники. Да-да, почему бы не израсходовать лишних родственников, особенно в подходящий момент? Чтобы далеко не ходить, главными его козырями выбраны Ригели и собственная семья. Этот этап прошел удачно. Следующим этапом стало заражение осколками. Для этого ему пришлось сначала развестись с женой, чтобы та не помешала интригам. Посеять сомнения в собственном сыне, познакомив его с бесом, и спровоцировать на дальнейшие действия. Происшествие с осколками на той ярмарке было просто совпадением, но побудило Паймона на поиски его организатора. Тогда он поймал на крючок Судзуми. После этого закономерно Столас решился на заочную помощь Блицу Велосу и Физзу Хеллфишу. Выкуп Паймоном образовательного заведения, отправка туда больного на голову Дефа Рота и своего якобы нерадивого сына с невестой и её братом прошли бы удачно, не останься там наши разломские сотрудники и не будь у Евы своего понятия о справедливости.       Столас отказался от стирания памяти, и осколки ни разу его память не тронули. Стелла согласилась на стирание, и её память заколбасило ближе к сознательному возрасту дочери. Память Андреальфуса заколбасило сразу после стирания. Убийство Зельды Золь въелось сильнее других событий и привело к галлюцинациям. У остальной компании проблемы начались без стирания, но сейчас не о них. Дальше план Стеллы и Андреальфуса вплетается в план Паймона. Андре с помощью щуплика убирает с пути племянницу и, получив её силы, становится стеклянным магистром и забывает Зельду навсегда. Зуми, владеющая лозой, привязывается к Ржавчине и выходит замуж за него. Стелла разведётся со Столасом, которому никто не поверит и которого просто отправят в закрытую зону, где прибьют. А Паймону останется только негласно править Ржавчиной как любой другой сектой.       Правда, есть ещё одна проблема, состоящая в том, что с Ржавчиной можно совладать, как с Великим колесом. Но об этом я расскажу уже в следующем отчёте.

***

             Снаружи стояла ночь. Очередная бессонная ночь. Коридор за окном через дыру в крыше освещался уже не оранжевой, а фиолетовой адской луной. Если бы не боязнь оставить совуньку в одиночестве и опасности, то я бы прогулялся по лунным дорожкам Корнер-Стоуна, какв старые добрые времена. Конечно, можно отправиться на прогулку вместе, но лучшим вариантом для неё был всё же крепкий здоровый сон и бодрое пробуждение. А мне, наконец, узнать, кем я являюсь на самом деле. Действительно, с чего бы какой-то упорыш мог понадобиться сразу стольким сторонам?       По коридору прошел всего лишь легкий ветер, но меня пронял сначала озноб, затем жар. Лихорадка отшибла мне мозги так, что про себя я думать забыл и заворожённо наблюдал за происходящим вдобавок со стороны не изнутри, а снаружи. Воздух спёрло настолько, будто я скурил разом несколько пачек твёрдого дыма. Ветер ещё раз продул помещение, и тут началась кристаллизация от плоскости. Будто на витраже проявилась моя топорная копия, постепенно обросла кристаллами и приняла вид элементаля с пустошей. Затем из холода меня бросило в жар. Создание оплавилось, сгладив острые углы и став человекоподобным.       В это же время, словно в сказке, Тави покрылась надёжным хрустальным панцирем, как гробом, из которого её должен был извлечь принц. Даже в своём теперешнем возрасте я не разлюбил сказки.       — Не волнуйся, Эрф. Октавия в безопасности. И ей, как тебе, если ты готов, конечно, предстоит многое узнать, а позже рассказать остальным. — Создание протянуло ко мне свою руку. — Ответь мне, если готов.       От этого меня даже как-то отпустило, хотя одежда прилипла к телу и разила то кислотой, то щелочью и шипела из-за протекавших реакций. И их результатом оказалась рапа, иначе — морской рассол. Стеклянник принюхался и удовлетворённо кивнул, как будто запах моря сообщил ему что-то важное.       — Да, я готов безоговорочно.       Я встал с постели и совершенно без страха протянул ему правую руку, которую он сжал в ответ. От неё пошел водяной пар.        — Ты не какой-то упорыш, Эрф. Ты светишься и горишь. Как путеводная звезда и как кузнечный горн. Ты наше воющее древо и воплощение наших желаний.       Когда стеклянник отпустил мою ладонь, по ней тоже распространились узоры из трещин, пышущих жаром, и толстый слой соляного налета. И первый раз в «Посмертии» мы «выпили» на брудершафт. Да-да, не выпили, а лизнули от всей души получившейся соли и соприкоснулись лбами.       — Не волнуйся, присмотрю я за ней, а тебе сейчас надо как следует отдохнуть и обновиться.       — Да, действительно, — устало пробубнил я и по какой-то дремучей инструкции двинулся в ванную комнату.       Путь в пространстве с таким сопротивлением занял нехилое такое время. Под ногами казалось то расплавленное чавкавшее стекло, требовавшее просто отдирать приставшие ботинки и идти прямо по осколкам, то хлюпавшая скользкая кровь, в которую я чуть не окунулся с высоты своего роста. В дверном проёме меня всё-таки встретил косяк, который свернул бы мне нос, если бы тот существовал. Надо же, какая неприятность для человека с отчекрыженной челюстью ещё при жизни! Уже стоя на кафельном полу, я почувствовал всевозможные виды боли с ног до головы. Давно их не было. В зеркале проявилось очередное отражение, которое вдруг обдало сверху с противным треском кровью как из ведра, и на меня навалилась лютая усталость. Жёстко захотелось встать и врасти в землю напрочь, как дерево, но нельзя. Кое-как включив воду, я пошуровал в ящике под раковиной и извлёк пакеты с солью для ванны. Взгляд зацепился за знак производителя — Левиафан и Разлом, компания. Блин, да и в поезд. Меня даже не насторожила внезапно углубившаяся ванна. Вывалив соли столько, чтобы куски ещё сверху плавали, я сел на бортик ёмкости и разулся. Мало того, что ступни не отставали по своей узорчатости, так ещё и протечки образовались. Из ботинок на пол выплеснулось красное стекло и стало застывать. На горизонте снова замаячила уборка. Я провёл ладонью по лицу, стерев светившуюся кровь, которая также источала запах соли. Ай, да пофиг. Засучив рукава и штанины, я, как морской котик, перевалился через бортик в рапу. Как же хорошо. Конечно, по закону физики такой концентрат должен был держать меня на плаву, но из-за моей температуры образовалась паровая рубашка, пустившая меня на дно. Изнутри мне стало видно, как сердечная офиура шевелит щупами и светится. Отворив грудной шлюз и заметив, что она засветилась уже ослепительно и довольно заурчала, поглощая рапу, я без зазрения булькнул и вдохнул, присоединившись к процессу. Изображение перед глазами помутнело, повернулось и разбилось на кусочки. И это было не менее офигенно.А ещё эта странная песня. Здорово, я готов умереть вместо тебя. Сделать всё, лишь бы ты не закрыла глаза. Нахрен старый мир. Я должен переродиться, чтобы привести тебя в новый, котором не будет места слезам.      

***

            Сознание вернулось ко мне на какой-то площадке, мощёной узорчатым камнем. Естественно, рядом очутилась взволнованная совунька, которая тронула меня за плечо.       — Эрф, ко мне та самая рябящая фигура из крепости приходила и сказала, что нам обоим есть о чём поговорить, и разговор будет долгий. А ещё она сказала, что присмотрит за мной и даже щит поставила хрустальный такой. Эрф?       Хвастаться выпивахом со своим творцом мне совершенно не хотелось, поэтому ответ прозвучал простой, да ещё с поскрёбом затылка.       — Ко мне тоже, Тави, ко мне тоже.       Неожиданно помещение осветилось полностью, представ пред нами во всей красе. Промежутки между блоками оказались энергетическими проводниками, а вот узоры на полу оказались не чем иным, как шрамами, сразу прорвавшимися и исторгшими зашипевшее кровавое стекло. На стенах те же узоры открылись глазами, ртами и носами, которые перетекали по поверхности туда-сюда. В стене напротив продрались ворота в виде рта с ржавыми зубами и осклабились. Зная, что я рядом, тощунька испуганно поёжилась, но не подскочила, чтобы не ударить в грязь лицом.       — Не боись, маленькая, не будет потоков крови и пемзы, — поддержал я её.       — Не будет, — согласно ответили настенные рты.       Мы переступили через зубастый порог и очутились в более просторном помещении с троном и круглым столом перед ним. Из стен торчали многочисленные алтари в виде чаш, а на столе стояла чаша побольше. В каждой плескалась, пузырилась, светилась голубым светом и электрическими зарядами жгучая вода. На троне восседала рябящая фигура Истины, а за столом разместилась Стеклянница. Я на автомате брякнулся на колени, но Тави за собой не потащил. Совюшка, не зная, как поступить, смотрела то на правителей, то на меня.       — Здравствуй, наш творец. Мы обязаны тебе своими жизнями и сделаем всё, что надо, — твёрдо произнёс я.       — Привет, — робко добавила тощунька. — Мы же с ва́ми в крепости виделись?       — Ну зачем же так пафосно, Эрф? Вон ты нашу маленькую гостью засмущал, — заметила Истина и, подмигнув мне, обратилась к Октавии. — Да, вы виделись с нами обоими. Тебя, молодая мисс, я понимаю. У тебя много вопросов к нам, многие из которых довольно острые, но я надеюсь, что увиденное в слепках памяти побудило вас к правильным выводам. Не всё то золото, что блестит.       Правитель жестом пригласил за заседательный стол. И тут до нас допёрло. Никаких язвительных насмешек, надменности и запугивания от Стеклянницы не последовало. Даже наоборот — при нашем приближении встала из-за него и обняла обоих. Сказать, что мы офигели, значило ничего не сказать. Мы почувствовали такую знакомую боль измученного человека, пытающегося сохранить себя и не стать собственной тенью. И это никак не вязалось с тем образом создания, способного кошмарить любого от всякой мелочи до цельных грехов, которому следовало бы без разговоров вломить по самые брови.       — Наконец-то после стольких веков я могу почувствовать себя собой рядом с вами и не рваться на части. Если бы вы знали, как больно и тяжело нести всё одной.       Стеклянница задрожала и расплакалась, Тави вслед за ней, а у меня от их боли снесло крышу напрочь. Свет сердца ударил из всех щелей, и инициатива перешла ко мне. Сгребя обеих в кучу и соприкоснувшись с ними лбом, я передал им свой свет (или огонь?), отчего их глаза тоже засветились.       — Ну вы чего в самом деле? Не надо плакать. Я же пообещал, что слезы закончатся. Вот, возьмите моё топливо. Могу даже сейчас ещё добавить. Вот прям сейчас. Только не плачьте.       Мои зубы сжались, а руки дёрнулись к грудному шлюзу, но Стеклянница и Тави их остановили.       — Не надо, Эрф, иначе ты потухнешь.       — Да я буду гореть как жгучка! Для меня нет преград! Я… Я вынесу всё, что на меня навалят!       Перед тем, как с воем исторгнуть импульс, породивший цепную реакцию у окружающего интерьера, я заметил широкую улыбку Истины и жест одобрения. Лица на стенах выровнялись и приняли похожий вид, затем перестали сдерживаться, покраснели и зарыдали раскалённым стеклом. От их воплей заложило уши и, как выяснилось, они вторили мне. Раздался такой знакомый треск, после которого нас окатило кровью, будто из ведра. Меня аж покоробило, как высушенную доску, и пространство разбилось на осколки. Причём в образовавшихся отражательных коридорах всё виднелось и изнутри, и снаружи, и ещё во множестве вариантов.       — Наконец-то ты здесь, наше воющее древо! — пронеслось по помещению, начиная с Истины и куда-то вдаль.       Затем Тави и Стеклянница, приняв этот сигнал, отпрянули в разные стороны, а меня уже по-настоящему разбило в горушку стеклобоя, расплавило и сформировало заново. Чего только во мне ни проросло и ни засияло, и это в том месте, где путеводного света быть не должно и не могло. Вся троица благоговейно смотрела на рождение того самого дерева. А я видел, как у совуньки растворилась часть осколков. В конце концов пространство нормализовалось, и после повторных объятий мы всё-таки привели себя в порядок и сели за стол по обе стороны от стеклянной правительницы и напротив Истины. Тот кивнул ей, побуждая говорить. Правительница стекла и ржавчины, прокашлявшись, посмотрела на нас и произнесла фразу не менее неожиданную, чем её реальный образ.       — Будем знакомы. Я — Ева, вторая женщина после Лилит.       И понеслось. Дальнейший разрыв всех возможных шаблонов, в том числе и у меня. Причём Тави проявила выдержку и понимание, без всяких воплей и оплеух. Настолько её растрогала настоящая сторона, не виданная ранее. Затем произошло укоренение того, что всё ещё сложнее, чем казалось в начале. Выслушав уже Еву, совюшка не остановилась и засыпала вопросами и её, и Истину. Встревать в этот разговор и как-то мешать желания у меня не возникло. В голове свербили вдобавок свои вопросы. Что же это со мной случилось и что это за дерево такое воющее?       Наконец тощунька потыкала меня в бок.       — Эрф, помнишь наш разговор у вас и тот слепок памяти, в котором разговор стеклодувов и дяди Андре не слышно?       — Да, конечно.       — Так вот, после сегодняшнего я поняла после разговора кое с кем, — Тави кивком указала на Истину, — что хочу совсем не отомстить ему, а исцелить. Мы не знаем всего, что с ним случилось на самом деле. И несмотря на его ошибки, у него тоже есть другая, положительная, сторона, как у мамы, как у Блица, как у других. Не надо его ни казнить, ни сажать ни в какую стеклянную тюрьму. Давай поможем ему так же раскрыться и исцелиться, а?       Эта фраза не только огорошила меня не меньше предыдущих событий, но и принесла такое же облегчение. И ещё одна партия осколков растворилась. Спасибо тебе, Истина. Спасибо тебе за присмотр. Мы все такие недоросли по сравнению с тобой.       — Хорошо, выполним в лучшем виде, маленький символ мудрости, — подтвердил я без попытки пошутить. Да и какие уже шутки?       — Молодцы. В правильном направлении думаете, — произнёс правитель Чистилища, прочитавший наши мысли. — Но это еще не всё.       Мы снова переглянулись и утвердительно хмыкнули. Ну конечно, башка моя дырявая, как я мог забыть, что мы не одни в этом мире!       — Ну, Зуми и её прихвостней осудят справедливым судом, а для Блица и Веросики у меня найдётся достойное испытание, укрепящее их отношения, — ответил я и почесал упомянутую дырявую башку. — Ну, и Барбара с Физзом ещё остались.       — У них также испытания идут, не волнуйтесь.       Мы с Тави дружно выдохнули, услышав такой ответ Истины.       — Ну, и, раз такое дело, расскажите, пожалуйста, кто же я на самом деле.       — Ну что же, мои дорогие, перво-наперво возьмите вот эти слепки. — Сущность Чистилища обменялась кивком с Евой и выщелкнула из неизвестности набор таблеток памяти. — Они вам пригодятся в дальнейшем. И приступим к смотру.       Снова щелчок, за которым последовало уже появление настенного зеркала.      

***

      Приёмный зал в Бладвайне.       Мы втроём сидели за столом перед Аластором и Хэджем.       — Ну что, дорогие мои, своё положение в проекте вы подтвердили, поэтому задания получите особо ответственные и вообще особенные, которые не каждому выпадают. Да и мы уверены на все сто процентов, что вы не захотите их провалить.       Тогда я ещё не мог представить, что меня ждёт и насколько это укоренится в моей душе. Всё началось с прибытия в психиатрическую лечебницу для негодяев сродни жителям нашего мёртвого района, но хуже. Насильники, некрофилы и прочие подобные отбросы. По прибытии туда в соответствии с легендой меня для профилактики побили и притащили в обшарпанное здание из каменных кирпичей.       Череда проверок продолжилась и во время сидения в очереди на клеймение и пытки. Да-да, отбросов клеймили, чтобы они и окружающие не забывали своего положения. А пытки завершались показательным расстрелом. Признаюсь, мне было страшно вусмерть. В небытие ой как не хотелось.       — Ну и за что ты сюда попал, болезный? — с мерзкой ухмылкой спросил меня сидевший рядом пациент. — Уж больно ты нервный какой-то, хе-хе.       — Садист я и палач, очень мучить и пытать люблю, — съязвил я тогда без задней мысли.       — Хах, я тоже. Знаешь, как меня возбуждают девки с отрезанными руками и ногами? И отдирание их в их же дыры этими ручками и ножками? Они в это время так классно вопят…       Внутри меня от ненависти вот к таким недолюдям полыхнуло так, что вспомнилась любимая казнь в нашем мёртвом районе — отрыв черепа острой лентой, только тогда вместо неё нашлась колючая проволока в качестве наручников. Пока этот чмырь трындел, я сшиб его со стула на пол и, сев ему на спину, принялся душить наручниками.       — Готовься, дерьмо. За такое и ты, и такие же утырки даже здесь заблеете у меня как козлы на убое.       Тот вопил, хрипел, выкручивался, пытался даже глаза мне выдавить, да не догадался, что глазницы у меня пустые тогда органами зрения не являлись. Меня пытались, конечно, оттащить от него, но только раззадорили. Прочертив по горлу пару порезов и оторвав верх черепушки, я сломал ему позвоночник и взялся за остальных. Драка остановилась, когда в стену напротив влетел очередной отброс со сломанной шеей, а из кабинета напротив высунулся местный палач и присвистнул, увидев царившую обстановку.       — А, так у нас здесь буйный нарисовался, и даже не один, а с компанией! Это хорошо, без работы сегодня, значит, не останусь. Тащите его ко мне первым, чтобы другим не повадно было!        И меня, дёргающегося, схватили острыми когтями за плечи и потащили туда. Конечно же, вырваться не получилось. Очутиться снова на электрическом стуле и терпеть не только жабьи лапки и вырывание ногтей, но и отрывание челюсти и расстрел. Зубы смололись в порошок, а в перерыве визг стоял такой бесстыдный и пронзительный, что даже палача и его помощников кукожило. Наконец главный приставил к моему лбу пистолет и посмотрел в глаза, ожидая реакции. Ей стало бульканье раненого кабана, тяжёлое дыхание и повисший язык. Проблевавшись на пол ржавой пемзой, я схлопотал выстрел и вырубился.       Вернули меня в сознание хлопки по щекам, сопроводившиеся разрядом тока и знатной отрыжкой с аэрозольным облаком. Во рту стоял мерзкий вкус протухшей крови. Сидевший передо мной бес поёжился от отвращения и почесал затылок.       — Тю, да тебе повезло, болезный. Остальные на твоём месте уже начали бы гнить и заменять конечности ржавыми железками, а ты, вот, всего лишь шрамами и газом отделался.       Я сразу ощупал своё лицо. Без челюсти и синтезатора в ней мне светило только приснопамятное бульканье и хрипы, но никак не нормальная речь.       — На месте твоя железка, не боись, — успокоил он меня и сунул под подушку странный батончик. — Съешь, вот, и быстрее восстановишься, а я пока к жене и детям вернусь. Нельзя их здесь надолго одних оставлять. И так психи пугают до кондрашки.       — А вас как звать-то? — спохватился я, вспомнив, что мой то ли спаситель, то ли собеседник не представился.       Но тот, махнув рукой на прощание, быстро удалился к своим родным. Делать нечего, прочистившись ещё несколько раз и прополоскав рот от ржавой пасты, я всё-таки съел этот батончик. По телу разлилось странное тепло. Конечности противно заныли и закололи. Кроме рук оказались туго забинтованными ещё и ноги. На повязках виднелись красно-ржавые пятна. Сердце в грудной клетке волновалось и готовилось в любой момент заскочить в наиболее защищённый участок тела. Стало быть, мне ещё повезло, потому что они могли даже выпотрошить, и грудину вскрыть, и завершить превращение в местного утырка. Что же их остановило? Или кто? И откуда здесь вообще взялись первородные?       На вечерней прогулке я кое-как осмотрел доступную территорию и продолжил знакомство с местными пациентами (ну, или заключёнными). К концу недели у меня сформировалось полное представление об этом месте. Административные здания врезались в высокий бетонный забор, дополненный заточенной лентой, чтобы наверняка пресечь любой побег. Жилища психов в виде обшарпанных больничных отделений расположились внутри в первом сегменте, первородные содержались во втором отдельном сегменте через другой забор. Как больные пугали здоровых? Или забрасывали к ним внутрь двора своих наиболее отбитых для террора или наименее, но уже на ленту, на которой они извивались, страшно вопили и не давали никому спать. Утром охрана беспощадно выгоняла одних и снимала с забора других, которым тоже отсыпала стальных пинков. Моя задержка в приёмной оказалась несказанной удачей, потому что путных дверей или решёток в здании заключенных не наблюдалось. Не менее удачными оказались и моя бессонница, и заселение к местному смотрящему Чердаку, чьё место хотели занять все кому не лень, чтобы устроить желанный беспредел постоянным. Да, вот так достойно оценили мою выходку и последующий залёт. В общем-то жили мы в этом помещении вчетвером, что упрощало выживание, потому что каждую ночь нас прессовали и пытались оприходовать всеми возможными способами, какие только рождались в мозгах местных обиженных системой утырков. Отбивались мы тем же образом, каким в приёмном корпусе — чем придётся.       А вот утром мы ковыляли на плоский каменный холм к месту распределения у зазубренного камня на работы на местном свинозаводе. Хрюньки там росли отборные, да. Настоящие кабаны. Чуть затупишь и что-нибудь да потеряешь у них в зубах. В жухлом поле заготавливали рожь и острое сено на корм. Особых нарушителей порядка по указанию смотрящего отправляли ко мне или в загон. За выполнение своего обещания я взялся с особым рвением, как впрочем брался за любую работу. Если нарушитель выживал и очухивался, то по-любому шёл мстить. Поэтому веселье не прекращалось.       В один момент Чердак заметил, что хрюньки приняли меня за своего и прекратили попытки цапнуть за руки и ноги. И за этим последовало не менее неожиданное. Смотрящий привёл меня в центральный хлев, где нас встретила главная кабаниха. Такая щетинистая, большая, матёрая, но с заметно женскими клыками. И самым примечательным оказался её вид. Не простая адская свинья или кабан, или даже кабан-иглострел, а кабан-сеятель. По всей её спине были разбросаны множественные шипы, закрытые кратеры и плодоносящие яблоками ветки. Эти шипы могли мгновенно вырасти в щупальца, а из кратеров могла выскочить бешеная репа, способная придушить не хуже. Яблоки топорщились рыльцами и тихо похрюкивали или посвистывали. Из этих репок и яблочек и только под присмотром сеятеля вырастали сначала поросята. Одна часть повзрослевших кабанинок оставались с сеятелем, а другая отправлялась на вольные хлеба сеять свои плоды.       — Давай, Эрф, не менжуйся. Не съест тебя хозяйка плодов. — Чердак подтолкнул меня вперёд, когда кабаниха призывно хрюкнула и пятаком указала на место рядом с собой. — Вон, видишь, какую честь она тебе оказывает.       Я с дрожью в поджилках и готовностью в любой момент визжать как резаный и драпать, если меня вдруг вздумают съесть, двинулся к ней. Когда мы поравнялись, хозяйка плодов встала с места и пристально посмотрела на меня. Через силу и страх я протянул ей левую ладонь, которую она обнюхала и лизнула шершавым языком, будто шлифовальным кругом, ободрав до мяса. Пришлось терпеть, естественно. И тут из одного из кратеров выпрыгнула щупоносная репка, которую я поймал на автомате той самой ободранной рукой. Плод походил на бьющееся сердце из красной и белой частей, с застывшими переколбашенными свиными рыльцами. Где-то пасть, где-то глаза, а где-то пятачок. От полученной крови они приобрели нормальный вид и довольно захрюкали, а щупы репки зашевелились.       — Давай, суй в рот целиком щупами внутрь и ни в коем случае не жуй, иначе трындец! — окликнул меня Чердак.       Я изловчился и выполнил сказанное. Противное чувство и желание блевать как нахлынули быстро, так и отхлынули. Видать, репка быстро проскочила. Внутри снова появилось ощущение прорастания корней и будто колыхания листвы на ветру. В некотором смысле я стал долгожданным растением. Из трипа меня вырвала тряска за плечо.       — Пойдём, полосатик, у нас еще дел невпроворот, — усмехнулся Чердак. — А с нашей хозяйкой плодов ты ещё не раз встретишься.       Служба и выживание продолжились. Позже выяснилось, что меня повысили до свинопаса. Без сарказма — это была почётная и завидная должность. Наша особая компания пасла хрюнек в дубовом поле с латунными желудями и под присмотром хозяйки проверяла посадки щупоносной репы и веселых яблонь, которая уже не пыталась меня задушить, пробурить или покусать.       За это время с теми бесами я встретился несколько раз и успел-таки познакомиться. Килли и Нелли Коррг с сыном Сусом и дочерью Дэми очутились здесь по суду за долги. Тихое и немаркое устранение, так сказать. Чердак быстро просёк моё желание освободить их и остальных и остудил пыл. У него был совершенно другой, более пространный план на этот счёт, который он озвучивать не захотел, чтобы не облажаться.       В большом силосном сарае мы пересыпали на сушку сено. Ничего не предвещало беды, пока один из работников не выцепил из стога кристальную хренюшку. Естественно, произошла драка, которую мы с Чердаком жёстко пресекли. Смотрящий забрал вещицу себе, а несогласным предложил сыграть с ним в помповую рулетку на желание. В отместку за ретивость меня выставили главным кандидатом. И уже самой ночью в другом сарае мы разместились за столом напротив друг друга, а между нами лежал кристалл, сверкавший даже через плотную обёртку, и помповое ружье с десятком патронов.       — Надо же, какая ночь, адские звёзды, ветер и трава колышется в поле. Да, Эрф? — Чердак перемешал патроны и зарядил один из них в трубчатый магазин.       — Блин, Черд, эти чмошники жаждут нашей крови, а ты тут шутки шутишь. Да и меня уже выжимать можно от пота, блин.       — Мне тоже страшно, очень страшно, но ещё страшнее будет, если ты сейчас продуешь. Понятно, да?       — Неужели там ангельская дробь?       — Хуже — ржавая, улучшенная мной. Развезёт так, что запросишь первую. — Смотрящий подмигнул мне и толкнул ружьё в руки.       Игра подошла к концу, когда встал выбор Чердака. Тот показал на кристальную хренюшку и выстрелил себе в голову. Предположить то, что последовало за этим позже, я никак не мог и бегом развернул обёртку, на которой оказалось написано: не боись и открывай. После щелчка и свиста стрелы вынесло и меня, но очнулись мы одновременно.       Чердак пресёк все возможные вопросы, знаком отправил вправо от окна и раздавил грушу. Свет погас, а в окно кто-то ломанулся и сразу получил осколком стекла в горло. На выходе нас уже ждали и коллеги, и гопота. Началось утро мести. Бились снова смертным боем, так, что кровь лилась рекой, стоял треск черепов, а поскользнувшихся добивали ногами. В пылу битвы меня пытались и вскрыть, и обезглавить, и отхватить конечности. Пришлось даже колючкой обмотаться как корсетом. На рывке отбили заложников, а затем что-то телекинезом набросало самых увечных и объеденных утырков по бокам от пропускной дороги.       — Иди, выполняй свое желание. По шраму за каждого заложника. А позже поговорим.       — Поговорим?       Но Чердак не дал мне тормознуть и толкнул вперёд. Я просто на пузе преодолел весь путь по кровавой речке и очутился в лапах этих хмырей.       — Сколько заложников ты хочешь спасти? Сколько? Сколько? — вопили они.       — Всех.       От такой неожиданности даже дождь пошёл, а меня потащили через строй и снова резали, свежевали и по-всякому в меру своего воображения пытали. Сердце внутри снова верещало, словно свинья, и забивалось в безопасные участки тела. От кипящей боли я отключался и включался, каждый раз видя себя со стороны, потому что ни один энергик не мог не только спать, но и потерять сознание в стандартном смысле. Погнули меня и вскрыли знатно, аж пришлось собственное нутро держать, чтобы позже хоть что-то обратно заправить. На выходе я свалился ничком и пролежал до самого прихода медиков. Было тогда настолько лень что-то делать. Задание выполнено, заложники освобождены, а мне наконец-то захотелось спать. Но куда там. Сработали они оперативно, да. Меня притащили в больничку, подключили какие-то аппараты и ввели в транс. Всё это время ощущал себя я не столько со стороны, сколько в стёклах, зеркалах и иных отражающих поверхностях. Наконец-то рядом на стул сел Чердак.       — Ну ты отмочил корку, Эрф. На такой разрыв сработать, что у меня самого и даже у палача крышу снесло. Сейчас, наверное, смотришь на меня со стороны и радуешься какому-никакому отдыху, — проговорил смотрящий и, заметив моё отражение в стекле, удовлетворённо улыбнулся. — Удивительные вы создания — энергики. Хотя и сам по себе ты тоже удивительный. Вырос из маленького полосатика в большую хрюню-маму. Только не смейся там, а то обижусь. Тебе ведь, правда, не столько палачом, сколько медиком стоит работать, но и родителем стать или работать с такими же как ты обделёнными родственниками. Понимаешь, о чём я? Понимаешь, да.       Затем он пожал мне руку на прощание и добавил:       — Скоро ты придёшь в себя и тебя кое-кто навестит.       И меня действительно навестила вся семья Корргов, которые меня позвали в гости в Костяную деревню и подарили металлический воротник, украшенный клыками и гравировкой из двойных сердец, кабанов и девиза «Очищение через боль». А что же я мог им подарить? Чердак оказался прав. Через недельку сначала старшие Коррги получили такие знакомые репки, но в виде весёлых желешек во избежание вопросов у младших. А вот уже позже…

***

      Случилось это на Ветряном вокзале во время проводов всей семьи Корргов из Корнер-Стоуна в соседний город через реку. Семиболдер, кажется. Тогда в мою сборку звезда всё ещё не вошла, но появились белые лозы и усиление выносливости. Ну ещё огнеупорный плащ для защиты от расплавленного ветра. Зато здание вокзала защищало сразу множество будущих пассажиров. В тот раз в означенном здании укрыться от хреновой погоды не получилось из-за опытов Судзуми. Потому что где ещё можно испытать свои силы, как не там. Прямо сразу на местных жителях, не ходя особо далеко. Нападение психических маяков удалось на славу, а меня напугало до усрачки. Той же пемзой, что уж там. Да-да, бояться было чего: всеобщей паники, постоянных телепортаций, толчеи, драк и возможной резни. Наша троица и ещё с десяток местных безопасников сразу бросились на поиски пассажиров и наведение порядка.       — Сус, Деми! Ну вы где? Блин, долбанные дреленосы! Сейчас, сейчас… Ещё бы до раскалённого ветра успеть. — Меня колбасило. Приходилось кричать во всю мощь своего синтезатора. Ветер распалялся понемногу, будто издеваясь и испытывая меня на скорость. Надо было успеть, пока беся̀т не сожгло или не снесло им крышу подчистую. От меня уже разило солью, а одежду можно было выжимать. Ржавые маяки уже раздухарились и шарились где-то поблизости в поле. Пока Вэбб и Элз разбирались с ними, мне удалось перебраться через несколько составов. Нескольких бесов и грешников буратины всё-таки накачали веществами для пустошных мучителей, и в итоге последние взорвались, не выдержав напряжения от преобразования. Нескольких психов пришлось придушить. Каждый вопль и удар сердца я вглядывался в лица, боясь ошибиться. Ох, как же мне было страшно.       — Деми, Сус, дядька ведь повесится, если с вами хоть что-нибудь случится! Да что ж такое! Ну куда вы подевались?       Ров путь, конечно, испортил, но благодаря лозе я забрался на мостовую ферму и прыжками двинулся дальше. В голове бухало только одно — успеть. Иначе как дальше жить? Через десяток ферм мне всё-таки попался холм, где на столбе сидели и тряслись оба бесёнка. Внезапное нападение маяка меня не удивило и не испугало, потому что я просто не успел этого сделать. Перехват его ручных дрелей прошёл на дремучем автомате. Пиноккио попытался затыкать меня носом и отпилить ноги тазовым лезвием, но получил собственными свёрлами в харю. Несколько раз дёрнувшись, он затих и кулём осел на земле. Тогда-то остывшей головой я вспомнил, что надо бы подсушиться. До косточек, ну или лозы. А расплавленный ветер мог сжечь дотла даже грешника, что уж там говорить про первородных. Опыт обещал стать незабываемым.       — Маленькие, быстрее дуйте к дядьке, пока стекляшки не полетели! Вражок откис железно! — позвал я ребят.       Кое-как они спустились со столба вниз, как котята с дерева. Поймав обоих бесят, я поставил их на песчаный пятак. Уже на земле мы обнялись и разрыдались. Они от отходняка, а я — от счастья. Мои маленькие полосатые поросюшки.       — Ну вы, блин, дали, охламоны маленькие. Там родителей ваших чуть удар не хватил. Нехорошо!       — Ну, дядя Эрф, мы не специально. Играли мы, играли, и тут нас что-то портануло сюда, а этот носатый там так зудел и пытался достать. Мы уж по кустам прятались, еле успели вот залезть на столб. И еще этот ветер горячий и колючий.       — Ладно уж, не сдались и молодцы. — Я похвалил обоих и достал костяную капсулу из кармана. — Сейчас ещё посидите под этой ракушкой, пока погода не улучшится.       — Эээ, а как же ты? Это же расплавленный ветер! Тебя же сожжёт! — Деми жалобно посмотрела на меня.       — А что ветер? Так, ветерок. Лицо всего лишь сдует и всё, — с нервным смешком я жмакнул ребят по репкам. — Да не бойтесь вы так, переживу всё так же, как и тогда.       Я снял мокрый плащ и расстелил его на колючей траве для безопасности маленьких, а костяная капсула закрыла заскуливших бесят прочным костяным щитом. Да, они мне не верили, как я себе тогда. Впрочем и сейчас моя вера казалась не особо крепкой, но уж очень хотелось проверить свою теорию. Рассевшись на траве рядом с капсулой по-турецки, я выщелкнул из того самого портсигара кристаллический дымник и закурил.       Меня обдало лютым жаром снаружи и внутри, и полетело жидкое стекло. Моя энергетическая шкурка горела и трескалась узорами, плазмоточа, словно белый уголь. В этот раз я перенёс боль стойко и молча. Из глазных дыр потекли плазменные слёзы, обожжённое нутро горело и просилось наружу. Проблевавшись в сторону раскалённым стеклом, я почувствовал внутри лёгкость. А вот вокруг земля, песок, сталь, бетон не могли этим похвастаться, потому как покрылись горячей коркой стекла и побежалостью. Везде и даже вместо травы торчали стеклянные сосульки, захрустевшие под ногами. В обычных ботинках можно было исколоться в сквозные дыры и даже лишиться конечностей. Подойдя к защитной капсуле, потрескавшейся похожими узорами, я постучал по ней. Ответом послужил подобный стук. Поняв, что рядом безопасно, бесята, словно поросята, высунулись из скорлупы своего вместилища и растерянно уставились на меня. Вдруг раздался не долгий, а короткий громкий треск, будто даванул исполинский голубь. Меня облило расплавленным красным стеклом, как из ведра. Сус и Дэми с воплем закрылись от брызг. Я, разозлённый с перекошенным лицом и готовый убивать, осмотрелся по сторонам. Вокруг никого не оказалось, что странно. Тихо выматерившись, я кое-как отряхнулся, протёр лицо и снова постучал по капсуле.       — Всё норм, Кэрри некого убивать.       Брат с сестрой снова высунулись и осмотрелись. Повторного крака не случилось.       — Дядя Эрф, что это сейчас было? С тобой всё в порядке?       — Да вроде бы. — Я криво улыбнулся в ответ. — Но может стать не в порядке, если мы сейчас не уйдём отсюда или двинемся обратно через свежий монстрятник.       Разделив ракушку на две равные части и устроив ребят в них на частях плаща, благо тот еще сохранил влагу, а сварить его живой металл можно было без проблем, я вырастил из лозы перекладину и держатели для них. По мнению бесят, получилось ничего так для горожанина по сравнению с селянином. Затем я напрягся, взвалив дорогую ношу себе на плечи, и довольно хрюкнул. Мы со стороны показались мне той самой плодоносящей хавроньей-сеятельницей с довольными рубиновыми яблоками на ветках, украшенным золотыми узорами, которых хоть и было всего лишь две штуки, но знатных.       — Сус, Дэми, полосатики вы мои, сеятель отправляется в путь на соседний вокзал, — весело заметил я и двинулся вперёд.       Брат с сестрой хитренько переглянулись, скрыв смешки. Обстановка начала кое-как разряжаться, и страх отпустил маленьких. На жаре мы, конечно, остановились несколько раз для важных дел. И вопросы тоже не прекращались. Позволил я себе выдохнуться только у степного моря и только поставив коромысло на песчаную землю.       — Всё, в поезд. Сеятель устал и хочет пить. — Я плюхнулся задом на песок и порыскал по карманам под удивлёнными взглядами маленьких. — А вам сейчас другого отсыплю. Где они здесь были? А, вот. Сус, Дэми, держите, только ешьте полностью. Желешки сочные и надолго жажду утоляют.       Бесята без вопросов сграбастали полученные желейные репки и схрумкали их аж с писком за ушами. Да-да, тогда я без зазрения брата и сестру наградил так же, как и их родителей, а сам как есть вошёл в море и ничком свалился в воду, оказавшуюся настолько солёной, что держала меня на плаву и не давала уйти на дно. Пробулькав и отворив грудной шлюз, я впустил солевой раствор внутрь. Пошла реакция, как в фонарике, а дополнили её бензиновые мультики. В конце концов столб голубого света ударил через спину в небо, на водной глади заплясали множественные офиуры, на небесной же разлилось сияние всех оттенков синего.       — Ух ты, это же морское сияние! Дядя Эрф светится!       От их радостных воплей я перевернулся и, раскинув конечности, как морская звезда, ушёл под воду. Море запузырилось и добавило к общей картине цветные пузыри и пену. Естественно, во избежание переполоха я резво всплыл и помахал руками, мол, всё хорошо, не бойтесь. Но мы так и просидели на подстеленном заново сваренном траншейнике всю ночь. Большая светящаяся хавронья и ее маленькие хавроньки.       Прибытие на вокзал состоялось в полдень. С билетами также повезло из-за моей привычки хранить кровавые жетоны в ботинках. Поездка прошла, на удивление, без приключений. Какое же это было счастье. Родители получили своих деток в целости и сохранности, а мне досталась пара бутылей со стеклянной текилой. По возвращении в Корнер-Стоун на пьяную голову да с горящим движком я заявился к Судзуми и всыпал ей знатных оплеух. Да, доказательств её участия в нападении маяков у меня не было, но память о случае в мёртвом районе еще не выветрилась, как и доверие ещё не появилось. Естественно, её отбили Вэбб с Элзом, знавшие о ржавой ленте у меня в карманах и готовности накормить ей чёрную дроздиху по самые брови, и запретили мараться о Зуми без приказа, мол, всему свое время.