V

Луна светясь, блистая и красуясь на ночном небосводе была окружена множеством звёзд. Ночное небо бесконечно в многообразии своих оттенков, и каждый из нас восхищался бы им ежедневно, если перестал воспринимать за что-то обыденное. Свет теряется среди ветвей деревьев, которые тянутся к луне, маленькими полосами свечение замирает в лесу. Мелькая среди светлых чёрточек, по лесу бесцельно бродит девчонка. Здесь темно, всё будто бы придавлено неописуемым, кроны деревьев, шелестя от ветра, знаменуют какое-то начало. Светлячки на пути затухают, затем воспламеняются, вновь тухнут, успокаивая своим присутствием. Но, знаете, подобно клише, такие леса не могут быть безлюдными, в них постоянно скрывается нечто, ведь зло таится в тени так же, как утаивается в отдалённом уголке каждой души. В отблесках перед глазами мелькает чья-то фигура, держащая в руках топор. Спустя мгновение появляется невыносимая тупая боль, заставляющая уткнуться лицом в сырую землю и мысленно молиться о спасении. Силуэт всё также маячит перед глазами, но теряется в слезах. Долго угадывать имени того, о ком ходило множество баек, того, о ком рассказывали даже дряхлые старейшины, не было нужды... …Зимним вечером много лет тому назад, изрядно выпивши, Сойкогласый плелся домой. Ещё молодой юноша, на которого повиснет почти любая женщина, не испытавшая любви в прошлых отношениях. Только вот жизнь его загублена войной, не будет у него ни жены, ждущей дома, не сыновей, не работы. Его профессия – убивать, и в мирное время она нигде не пригодится. Эдакой вояка из выпавшего поколения. Размышления пьяного разума Сойки, вернее его попытки испытать жалость к самому себе, прерывает врезавшийся в того ребенок. – Эй, пацан, ты что, дорогу перед собой не видишь? – в привычной себе манере отрезает Сойка, пытаясь рассмотреть что-либо перед собой. Точно молния в его разуме отпечатались последующие несколько секунд: мальчик поднимает на Сойку глаза, полные слез. Его лицо изуродовано настолько, что вызывает только отвращение, ни капли сочувствия. Чем-то оно было слишком похоже на лицо этой жалкой девочки. «Что я здесь делаю? Кто рядом со мной? Я не должен здесь находиться… Здесь – где?» Сойку приводит в себя ощущение тяжести топора в руке. Опомнившись, он заносит оружие над своей головой, дабы подобно палачу решить судьбу невнимательного ребенка, и застывает в этой позе. Мысли сбиваются в кучу, не давая что-либо сделать. «Мне вправду нужно это делать? Для чего? Почему я?» Медлительность сыграла с ним плохую шутку, ибо за тем действием кто-то пристально наблюдал, будто выжидая момент для эффектного появления. Раздались шаги, нарушившие лесную тишину, суждения и планы Сойкогласого. – Будь добр, опусти топор, не издевайся над беспомощным ребёнком, – Свет подобрался так близко, что его фигуру можно было во всех деталях разглядеть даже при настолько тусклом свете, – она ничего тебе не сделала, хватит глумиться. – Ты… Ты – сраный предатель, речной ублюдок, как и она! Знаешь, как было бы всем хорошо, если бы ваши грязные суки не лезли за ограды Дипноя? Блядский грязнокровка. Свет наблюдал за собеседником с явным равнодушием, за которым скрывалась готовность в любой момент перерезать тому глотку. Это спокойствие ещё сильнее вывело из себя Сойку. – Я лично позабочусь о том, чтобы вашей вони нигде больше не было, гниды, – он замахивается и тут же роняет топор из ослабевших рук. Копье Света проходит сквозь ребра Сойкогласого, а его тело медленно обмякает. Он что-то пытается говорить, вероятно, оскорбления, а может быть, всё ещё клянется очистить землю от речных. Было куда прозаичнее, если бы сейчас он молился, однако подобные ему ни разу в своей жизни не смыкали рук в молитве, отчаянно прося у бога или кого-либо ещё прощения за все ужасные поступки, что сотворили. Вероятно, из-за того, что знали – им прощенья нет. С глухим звуком грузное тело Сойки падает на землю в лужу собственной крови. Жидкость смешивается с грязью и постепенно меняет цвет, будто бы чернея от деяний её владельца, а совсем не от лесной почвы, которая и без того багровела от крови, как и невинной, так и той, что была пролита этой ночью. Вновь среди травы воцарилась тишина, вновь всё стало таким спокойным, по-домашнему дружелюбным и безвредным, словно ничего и не произошло. Свет мог ещё долгое время стоять над телом Сойкогласого, злорадствовать его концу его жизни или наоборот жалеть о том, что биография воина, о котором ходили легенды по всем городам без исключения, была закончена таким нелепым образом. Правда, делать ему это не давало банальное отсутствие времени: стоит отправить перепуганного ребёнка домой, к родителям или кому ещё, всегда найдётся тот, кто будет ждать дома… Наверное. К тому же, доложить о нападении и последующей смерти Сойки. Он окликнул всё ещё плачущую от страха девочку. Та опасливо показалась откуда-то из-за кустов, косясь то на мёртвое тело, то на Света, который ради приличия пытался собой загородить такое зрелище. – Ступай домой и, пожалуйста, будь осторожна за стенами города. В следующий раз рядом может никого не оказаться, – вздыхает он и провожает девчонку взглядом. Ещё какое-то время тот смотрит ей вслед, будто бы уже забыв о всём остальном, но внезапно приходит осознание. Свет оборачивается, устремляя свой взгляд на бездыханную тушу рядом. Судя по всему, придётся его тащить, какой ужас… Но ладно, испачканная одежда даже рядом не стоит с тем, что могло произойти, останься бы Сойка среди живых. Жалко только, что девку перепугали. Свет заваливает тело на свои плечи и ковыляет к Терии, одной рукой придерживая ношу, а во второй держа окровавленное копье. Вскоре и его тень окончательно скрывается среди деревьев.