Желание

В бок ткнулось что-то твердое и сильное, и Юрка резко сел, сбрасывая с себя одеяло. За окном громыхнуло, и Джек боднул Юрку увереннее, явно требуя защиты от ужасной и непонятной угрозы. Юрка почесал ему за ухом, потрепал загривок, даже попробовал укрыть одеялом вместе с собой и сказал: — Ну, не бойся, это же всего лишь фейерверки. Джек преданно глянул на него, и Юрка сдался, чмокнул его в пушистый лоб, обнял покрепче. Отгремит — отпустит, а пока пусть будет рядом. Сенька же предупреждал, что ночью будет сложно, и вот оно. Все честно. Грохот не стихал долго, а когда наконец закончился, Джек щедро лизнул Юркину шею и подбородок, видимо, благодаря за спасение, спрыгнул с кровати и залаял, требуя идти. Юрка потянулся к телефону, увидел время, ахнул, поспешно скинул Мишке ржущую рожу в ответ на фотку Степана в мишуре и новогоднем колпаке, тут же получил новую — целый таз перевернутого оливье с подписью «Рукожоп», отправил еще рожу и вышел из комнаты. Отец уже поставил в гостиной стол — походный, который они купили летом, когда ездили в горы, не идущий, конечно, ни в какое сравнение с тем, что отец выкинул весной, но тоже удобный. На столе лежала скатерть — подарок Анны Степановны, — и Юрка мельком пробежался пальцами по свисающим с краев кисточкам. — Проснулся? — спросил отец. Юрка растерянно кивнул, буркнул в ответ: — Чего не разбудил-то? Договаривались же… Отец пожал плечами. Юрка вздохнул. Бывшее напряжение в общении, конечно, смягчилось, но не исчезло. Просто переросло в неловкость, но и только. Иногда ее удавалось побороть, и тогда разговор лился почти свободно, правда, чаще на отвлеченные темы. Иногда кто-нибудь из них заводил монологи, а второй слушал, не перебивая, чтобы потом отвечать своим монологом — и от этого тоже было спокойно. Но часто разговоры выходили ломанными, почти бессвязными, состоящими из междометий, а Юрка и им был рад, понимая, что Сенька прав — они просто отвыкли и боятся сломать то, что построили. Пройдет. — Ты после полуночи туда? — снова попробовал отец. — Угу. А что? — Ничего. Я подарки в мешок сложил, чтобы не собирать потом. Юрка проследил за кивком отца, увидел на полу комично-красный пакет со свертками, в которых до сих пор не был уверен — разве можно этими подарками отблагодарить Сеньку с семейством за все то, что они сделали? — и ответил, в этот раз открыто: — Спасибо. Точно со мной не пойде…те? Отношения отца, начатые с Ириной еще летом, все крепли, и в последнее время все чаще его планы были построены или для двоих, или для троих. Юрка никак не мог привыкнуть к тому, что спрашивать у него нужно теперь и про нее тоже, и смущался, терялся во всех этих тонкостях, но и принимал их. Тому, что новый год они будут встречать втроем, он даже не удивился, понимая, что других вариантов и быть не могло. — Точно, — отец растянул лицо в чем-то вроде улыбки, и Юрка едва не фыркнул от нелепости увиденного. — Иди, развлекайся. Чего тебе тут сидеть? Юрка мог бы заметить, что сам-то не отпрашивался, но не стал. Цеплять отца, покрываться броней и плевать ядом теперь совершенно не хотелось, и от этого было особенно легко и приятно — будто он избавился наконец-то от вредной привычки, портившей ему всю жизнь до того. — За мной зайдут, — напомнил он. — Макс переживает, что Джек испугается и сбежит без присмотра. На самом деле переживал Сенька, и Юрка подозревал, что не только за это, но объяснять все это отцу было сложно и муторно — Юрка и себе-то до конца всего объяснить не мог. Маленькая ложь вдруг впилась большим стыдом, и Юрка спросил, чтобы отогнать это чувство: — Чем помочь? — Накрывай, — ответил отец. Юрка кивнул, пошел на кухню за посудой. Накрывать на стол в этом году было куда приятнее, чем в прошлом. Вроде и работы стало чуть больше, раз их теперь трое, но тяготила она меньше. Бокалы, которые год назад были белесыми от так и не отмытого налета, в этом году блестели чистотой, салатники избавились наконец от желтых кругов по низу, даже вилки с ножами — и те сверкали, перемытые и оттертые. Правда, тарелки, с которыми они встречали все праздники еще пока мама была жива, спасти от следов времени и запущенности не удалось, и отец в конечном счете купил новые, но даже это не напрягало. Не было в этой покупке ни истеричных попыток забыть старое, ни тоски, ни раскаяния, как было весной. Расставив всю посуду, Юрка снова пришел на кухню, стал забирать у отца тарелки с салатами и нарезками. Горячее с собой, как и обещала, принесла Ирина, и его тут же поставили в духовку доготавливаться и греться, чтобы было вкуснее. Юрка вспомнил, как мама заранее нарезала и заправляла маслом и специями картошку, отправляла ее в духовку, а готовить начинала под бой курантов, чтобы потом подать все горячим, и улыбнулся. Разговоры за столом не утихали. Ирина говорила с отцом, отец старательно вплетал в общение Юрку, Юрка то и дело беседовал с примостившимся в ногах Джеком, Джек радостно лаял в ответ — и все были довольны. Юрка, расправившись с салатами, которые положил себе сам, и тут же получив новую порцию от Ирины, посмотрел на нее и отца с любопытством и почувствовал почти забытое ощущение тепла. Конечно, Ирина — не мама. Они с отцом оба это понимали, да и сама Ирина, кажется, не старалась им ее заменить, но все же… Представить, что все как раньше, Юрка не смог. Но вот то, что они — семья, даже представлять не пришлось. Когда в полночь начали бить куранты, папа разливал по бокалам шампанское, плеснув и Юрке глоток, а Ирина кричала, чтобы все скорее загадывали желание. Папа и в прошлые годы напоминал, что загаданное в новогоднюю ночь обязательно сбывается, но тогда Юрка отмахивался, зная наверняка — его желание никакая магия не исполнит. В этом году Юрке было что загадать и, сформулировав наконец послание в новый год, Юрка вдруг понял — жизнь налаживается.