Ощущать великую грусть

      Дазай не выходил из дома уже неделю. За эту неделю, как ни странно, не было ни одной попытки самоубийства и, что ещё более нетипично для него, не было ни мгновения, когда он попытался бы спастись от пронизывающей всё его существо боли. Осаму ненавидел боль. Ненавидел жизнь. Ненавидел себя...       Вместе с вьюгой в его сердце поселился пришедший из страны метелей и вечного холода. Его холод заразителен. Впервые встретив его взгляд, Дазай почувствовал, будто его надменные, бесчувственные глаза выстрелили в душу аметистовыми льдышками, разорвали на куски, лишили покоя, полностью обнажили всю его сущность. Они заставляли Осаму тонуть в собственных мыслях. Они похоронили его заживо. Они перевернули его мир...       "Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть."       Эту фразу шатен прокручивал в голове всё чаще и чаще. Из-за неё он стал ненавидеть себя ещё больше. Она была сказана в его адрес тем самым человеком, который не должен был вызвать никаких чувств у Дазая. И всё-таки вызвал. Осаму точно знал, что эти слова были именно про него. Но это безмерно льстило ему, что вызывало у него огромное отвращение. Он не смог сохранить на своём лице ни одной маски, поэтому вынужден теперь скрываться от всего света. Да разве может быть "великим" такое ничтожество... Нет. Не может... Ненависть к себе пересиливала ненависть к своей жизни, и Дазай нарочно сдерживался от суицида. Он решил мстить себе за такую слабохарактерность. Замкнувшись в чертогах своего внутреннего ада, он медленно гибнул вместе с мечтами, желаниями...и обещаниями. Более всего он не мог смириться с тем, что ослушался совета Одасаку. Он больше не был хорошим человеком... Он не знал, кем он был. Его единственной целью была боль, столь нелюбимая им ранее, и ставшая теперь лекарством. Тело его живо, но всё, что некогда было внутри, сгорело дотла...       Фёдор зажёг сигарету. Он не умел курить и, сколько ни пробовал, всегда закашливался. Но сейчас ему хотелось причинять своему слабому и неприученному организму боль... Боль - лучшее средство от самой себя. Если в жизни её слишком много, она перестаёт казаться чем-то вовсе невыносимым, становится обыденностью и приносит даже некоторое своеобразное, эстетическое удовольствие. Также как и радость: если она нескончаема, она перестаёт быть радостью. Всё рано или поздно сводится к балансу. Но понять это дано единицам. Достоевский знал по крайней мере ещё одного человека, который смог это понять, а сейчас учится упиваться болью, как успокоительными. Этот мужчина был моложе его лет на 10, наверное, но этого совсем не было заметно. Они были похожи, как отражение в зеркале на реального человека... Одинаковые... Но стояли по разным концам баррикады. Как известно, в зеркале человек видит себя лучше, чем есть на самом деле. Так и каждый из этих двоих считал другого лучшим собой, что противоречило всему их прошлому. "Да и плевать... Пусть противоречит..." - подумал про себя Демон с чистейшим аметистом в очах и погасил сигару. Он больше не выдерживал... Не мог выкуривать прах своего отражения... Не мог причинять ему столько боли, за что тоже себя упрекал. Фёдор спустился с крыши высотки, откуда наблюдал закат своего старого мира, и направился к мосту. Он знал, что Осаму не заставит долго ждать. Так и случилось. Как только Достоевский встал посреди моста, то увидел стремительно приближающуюся к нему фигуру. Шатен бежал сломя голову и не сбавляя скорости. Когда между ними оставалась лишь пара метров, Демон уже приготовился принять Дазая в свои объятья (почему-то ему казалось это весьма прозаичным, хоть и не вполне вероятным). Но в шаге от Достоевского, тот резко остановился и, тяжело дыша, вылупился на Фёдора, чьё обычно безэмоциональное лицо выражало какую-то предшествующую блаженству стадию. Холод пронзал обоих насквозь, но оба уже привыкли чувствовать подобное. Они стояли почти вплотную и казалось, что если они начнут параллельно говорить, то будут выдыхать тёплый воздух друг другу в рот. С минуту простояли в абсолютной тишине. Её прервал ледяной, очаровавший Дазая с первых звуков голос Достоевского. - "Так какова же боль на вкус? "- проговорил Фёдор и усмехнулся. Усмешка плавно вытекла в искушённую улыбку. Достоевский сделал маленький шажок вперёд и наклонился к правому плечу Дазая. Его нога встала между ногами Осаму, от чего тот несколько смутился. В ещё большее смущение, лучше даже сказать в опешение, привёл его последующий вопрос: "И как долго ты ещё продержишься?" - чуть слышно шепнул Дьявол, случайно касаясь мертвецки-белыми губами мочки уха собеседника. Шатен не спешил с ответом. В его сознании пронеслась лишь одна мысль: вселить в эти губы жизнь, согреть их, окрасить кровью поцелуя...       Неожиданно для самого себя, Дазай опоясал талию бывшего врага замёрзшими руками и прижал его к перилам. Убрав мешавшуюся прядь сальных волос с его лица, Осаму сократил расстояние между ними до минимальнейшего. Почти целуя своего обожаемого Демона, Дазай проговорил довольно внятно: "Я готов терпеть сколько угодно, если это нужно. Но взамен..." - Фёдор приложил палец к губам шатена, не дав ему договорить. "Взамен ты, как и все, хочешь счастья..." - равнодушно произнёс Достоевский, отводя как-бы безучастный взгляд. "Да"       Фёдор ждал этого слова, как сигнала к действию. В глазах мелькнули хитрые озорные искры. Он притянул Осаму ближе, и их губы слились в долгом поцелуе. Даже этот поцелуй был борьбой. Дазай хотел в кровь искусать губы партнёра, согревая их и одновременно вымещая на них свою обиду. Достоевский же стремился в глубь, сплетая языки и будто стараясь приоткрыть завесу тайны личности того, с кем больше никогда не увидится в этом мире... Почему не увидится..? Несколько отстранившись от Фёдора, Осаму почувствовал дуло пистолета, упирающееся ему в грудь. Он даже не успел ничего предпринять, как вдруг услышал глухой выстрел, сразу за которым последовал голос, раздавшийся, будто из глубин преисподней, из уст Достоевского: "Счастье!? Как глупо..." Наигранный смех любимого - последнее, что услышал Дазай в своей жизни... Демон в белом одеянии и тёмной накидке стоял над мёртвым телом шатена и с отвращением разглядывал кровавую лужу на груди убитого. Наконец он отвернулся и задумался. "Что же ему делать теперь? С одной стороны, устранив главного противника, он без особого труда может осуществить все свои планы." Сам того не заметив, Фёдор слизнул каплю чужой крови с дула пистолета, который всё ещё был у него в руках и, прикусив и без того искусанную и кровоточащую губу, понял, что одержим. Одержим собственноручно убитым. Даже мёртвый Осаму прекрасен. Прекрасен, и даже в его тёмной ауре Достоевский видел золотой диск света вокруг поникшей головы. Убийца опустился над окровавленным телом и горько улыбнулся своим мыслям. "Но с другой..." Дальнейших размышлений не потребовалось... Палец на курке... Дуло у виска... По его щеке Потекла слеза. Одинокий выстрел в голову... Труп летит с моста в воду. Через несколько секунд неподалёку от места падения тела на воду опускается окровавленная белая шапка...