И в страшное время есть жизнь

      Обняв себя ослабевшими руками, она смотрела на супруга.       — Курт... ходят слухи, что людей бросают в газовые камеры, сжигают трупы... Это правда?       Он промолчал. Кинул на неё быстрый взгляд и устремился дальше — в гостиную. Она бежала за ним, кусая губы и по привычке принимая его форму, которую он снимал по пути: фуражку с высокой кокардой, мундир с рунами, кожаные перчатки... Две серебряные молнии на воротничке ножом полоснули взгляд. Вздрогнув, женщина бросила военное обмундирование на пол.       Курт обернулся и удивлённо вскинул светлые брови. Его супруга, чувствуя непривычный страх и омерзение, ожидающе смотрела на него в ответ. Недовольно поджав губы, мужчина поднял с пола свою форму, любовно отряхнул с неё невидимую пыль и тонкими пальцами пробежался по твёрдой суконной ткани рукавов. И только когда мундир оказался аккуратно повешен на спинку стула, мужчина сухо проронил:       — Они не люди, Тереза.       — Не люди?.. — тихо вторила ему женщина, белея на глазах. — Значит, это правда, Курт? Как...       — Да, Тереза, — в голосе Курта звучала сталь, прекращающая любые возражения. — Это так. Это не люди, это — отребье. И в лагере гниют такие же, как ты, с таким мнением. Поэтому, пожалуйста, будь осторожнее со словами, ради бога. Ты, кажется, забываешься!       Руки её бессильно повисли вдоль тела, она смотрела на Курта и не верила своим ушам. Вместо супруга, писавшего ей некогда возвышенные стихи, ночами летними юнцом поющего ей песни, стоял хладнокровный, ожесточенный человек. Тереза не могла понять, как давно произошли эти невероятные, ужасающие метаморфозы. Неужели всё это время она была так слепа и наивна?       — Но вспомни Якова, — взмолилась она в последний раз, взывая супруга к трезвости, памяти. — Вспомни, как вы дружили всё детство!..       — И где сейчас Яков, а где мы! — Громыхнул Курт, доставая портсигар и закусывая уголком губ сигарету. Курил он исключительно в моменты раздражения. Руки его тряслись, спичка не хотела зажигаться, и выходя из себя мужчина остервенело отбросил её в сторону. — Я тебе ещё раз говорю, Тереза: ты забываешься. И мы никогда, — он подошёл ближе, наставляя в грудь женщины палец и говоря с яростным нажимом: — слышишь? Никогда не были с ним знакомы!..       Задев ошеломленную Терезу плечом, он прошёл мимо. Женщина тяжело дышала, прижав к груди — словно в молитве — руки. Она пыталась зацепиться за что-то взглядом, но тот то и дело возвращался к изысканной униформе на стуле, впервые вызывая дрожь во всём теле.

***

      Тереза пыталась смириться, пыталась найти ему оправдание, цепляясь за малейшие призрачные доказательства того, что всё это — клевета, неправда, её муж — не убийца. Разве могли они — гордые, правильные немцы, нация великих умов — начать творить такое? Разве мог совершить такое он?       В душе её боролись омерзение и любовь. Но каждый раз, когда Курт возвращался со службы, её прошибал пот, мерещилось, что от мужа исходит невыносимая трупная вонь и запах дыма, въевшегося уже, казалось, в некогда любимые ею цвета ржи волосы, некогда мягкие и нежные — теперь огрубевшие — родные руки...       В комнату пробрались сумерки. Тереза лежала неподвижно, отвернувшись к Курту спиной и слушая его тяжёлое дыхание. В воздухе над постелью витал ещё не рассеявшийся белый дымок от сигареты. Следя за ним взглядом, женщина внутренне содрогалась, невольно сравнивая дым с призраком какой-то души, погибшей по вине её супруга.       Пронзительно скрипнула кровать. Тяжелые руки мужчины обхватили тонкую женскую талию, горячее дыхание опалило шею Терезы. Она дёрнулась и истерично воскликнула:       — Не прикасайся ко мне!       Рука супруга тут же превратилась в кандалы, соскользнув на женское запястье и до боли сжимая его, оставляя на нём красные пятна. Женщина попыталась вырваться, но Курт держал намертво. Принимая её истерику за кокетство, он прильнул к ней, начал покрывать оголённое плечо поцелуями.       Сцепив зубы и рыкнув от натуги, Терезе смогла высвободиться и выскочить из тёплой постели. Поправляя спадающую лямку неглиже, она с гневом и ужасом смотрела на Курта. Желваки у того грозно заходили. Хмыкнув себе под нос, он поднялся и процедил:       — Надеюсь, ты просто не в настроении.       — Да, не в настроении.       Громко хлопнула дверь.       Воздуха критично не хватало. Цепляясь дрожащими руками за стены, Тереза добрела до окна и, распахнув его, жадно вдохнула полной грудью воздуха. Лёгкие обожгло как огнём, горло душили подступающие слёзы. Обняв себя за плечи, она смотрела, как Курт садится в машину. Автомобиль рыча мотором сорвался с места и выехал со двора, издевательски подмигивая женщине красными фарами.

***

      Их светлая гостиная встречала лучи жаркого солнца. Но, несмотря на это, в ней царил холод. Курт — весь прямой, как оловянный солдатик — сидел за обеденным столом и сжимал в руке до побелевших костяшек серебряную вилку.       Тереза, припав к стене, смотрела на его выбритый затылок, напряжённые мышцы шеи, широкие плечи. Пыталась вспомнить, как когда-то питала желание прильнуть к его сильной мужской спине, обхватить руками торс, почувствовать себя словно за каменной стеной; старалась пробудить в себе прежнюю любовь к нему, но в душе находила лишь пустоту и отвращение.       — Сядь хотя бы, ради бога, и не пялься на меня так, — раздраженно взмолился Курт, со звоном бросив вилку на стол.       Тереза не шелохнулась.       — Я хочу знать правду, Курт. Ты убиваешь этих людей?       Мужчина тяжело вздохнул и, усмехнувшись непонятно чему, покачал головой.       — Тереза, мы там все...       Она тут же перебила его, с надрывом, нажимом и последней надеждой выкрикнув:       — ТЫ! Именно ты убиваешь этих людей, отдаешь ли ты приказ, Курт?       Между ними повисла звенящая тишина. Вопрос, достигнув цели, впился мужчине в спину, сломил его, и Курт наконец сдавленно, но холодно ответил:       — Да.       “Да”. Она не испытала ни боли, ни большего разочарования. Все её переживания подтвердились. Теперь, когда Курт признался, она почувствовала себя освобождённой. Супруга, Курта Беринга для неё более не существовало. Пропал и страх.       — Хорошо, — бесцветно, спокойно, без эмоций сказала она ему уходя. — С утра я уеду.

***

      Выстрел блестящий, точно в голову: не зря Курт славился своей безукоризненной стрельбой. Он никогда не промахивался.       Но теперь от попадания в живую цель мужчина не чувствовал никакого ликования и гордости. Рукоять пистолета холодила кожу вспотевшей ладони, в горле пересохло. Под ногами лежало тряпичное, неподвижное тело супруги. На её вещах в чемодане, который она собирала и не слышала, как Курт вошёл, блестели алые капли крови.       Дурнота подступила к горлу. Курт отвернулся, спустился в гостиную и достал бутылку старого шнапса. С портрета на стене, сделанного в ателье в тридцать девятом, Тереза глядела на него равнодушно.       — Prost! — отсалютовал ей Курт и выпил рюмку.       Приехав в лагерь, он буднично принялся за свои дела. За стенами стонало отребье, лаяли сторожевые псы, изредка слышалась автоматная очередь. Всё было привычно.       В обед он с “коллегами” выехали в город, отобедали мясом; по приезде в лагерь их встречал оркестр из трясущихся, немощных узников. Один из них почему-то очень долго и пристально смотрел на Курта поверх своей духовой трубы, и в глазах его Курту почудилось что-то знакомое. Но он гнал эту мысль прочь: с евреями он не мог иметь ничего общего, да и по всему было видно, что этот узник был на последнем издыхании и уже давно не в себе: осунувшееся лицо, трупного цвета кожа, вращающиеся в глазницах бесцветные глаза. Курт приказал после "концерта" расстрелять его.       Но когда оркестр нестройно закончил исполнение, узник с трубой заблеял и упал мужчине в ноги:       — Курт! Курт Беринг!       Курт, откидывая его прочь от себя, ударил того сапогом в челюсть. Раздался громкий хруст, узник завыл, схватившись за лицо, а затем снова подполз и запричитал как безумный:       — Я Яков Ковач, ты помнишь меня?.. Курт!       — Твой номер 32407! — Тут же гавкнул один из “коллег” Курта, опрокидывая узника на землю.       — Никаких Яковов я не знаю! — Ответил Курт и услышал, как его голос предательски надломился. Ища поддержки у замерших вокруг солдат, он гаркнул: — Чего стоите, твою мать? Расстреляйте его!       Попрощавшись вечером со своими "коллегами", Курт, как ни в чём не бывало, собирался поехать домой.

***

      Утром следующего дня, когда Курт Беринг не прибыл в расположение лагеря, его после долгих поисков обнаружили в собственном кабинете.       Труп остыл. Пистолет валялся на полу.       Курт Беринг, как было записано в личном деле, совершил самоубийство накануне вечером.