Химе

      Шесть сломанных ребер, переломы обеих рук и многочисленные повреждения внутренних органов — после таких травм обычные люди, как правило, прямиком отправляются на тот свет. Если, конечно, не подоспеет вовремя самая скорая медицинская помощь.       У Цунаде пунцовым румянцем горят щеки, и непростительно сильно горит сердце. Принцессы не совершают таких постыдных промахов: не калечат боевых товарищей до полусмерти и не поддаются вот так запросто неистовым вспышкам ярости. И, честно говоря, Цунаде уже мало заботит то, что до конца дней своих она будет густо краснеть и закусывать губу, если вдруг кто напомнит, как она безжалостно, до хруста костей раскрошила Джирайе грудь. Плевать на репутацию. Лишь бы только…       Лишь бы только выжил, дурак такой.       «Сам виноват», — упрямо вдалбливает себе в голову она. Разумеется, все будет хорошо, он проболтается в лазарете пару неделек, подумает над своим аморальным поведением и раз и навсегда оставит попытки подсматривать за девушками во время купания. Так ему и надо. Цунаде раздраженно покусывает ноготь на большом пальце. Ладно, и она виновата. Каждый, в общем-то, получил по заслугам: Джирайя — свою путевку в госпиталь, Цунаде — свою порцию угрызений совести. Все будет хорошо: они все вместе еще посмеются над этим, сенсей в очередной раз отчитает Цунаде за горячий нрав, и Наваки получит от нее легкий щелбан в лоб — за не совсем уместное замечание о том, что принцессы, конечно же, так себя не ведут.       Среди принцесс, к слову, проигрывать в каруту жалованье тоже не принято. Цунаде ловит себя на мысли, что она вообще какая-то ну совсем уж неправильная принцесса, но тут же в памяти всплывает глуповатая усмешка Джирайи. Уверенная такая, что хоть плачь.        — Когда я стану писателем, то одну книгу непременно посвящу тебе. Прекрасной Цунаде-химе, от преданного друга.       Цунаде фыркает. Бесит, бесит, ну как же порой он бесит!        — И о чем же будет книга?        — Ну, знаешь, я думаю, что, под стать посвящению. Об одной прекрасной даме из знатного рода. Красивой настолько, что ради нее каждый с радостью горы свернет. Но вот с характером скверным до ужаса…       «Как же! Станет он писателем… Да у тебя и терпения не хватит никогда».       Справедливости ради, хорошему писателю нужно не только терпение, но и хотя бы одна здоровая рука, чтобы было чем держать в профессиональном хвате тонкую ручку. Покалеченные руки, стянутые белыми бинтами, безжизненно протянуты вдоль тела. Цунаде исправно замаливает грехи, и ежедневно курсирует до палаты этого «несчастного больного». Разве что не носит цветы — потому что не заслужил. Вот еще!       Может, когда очнется, увидит ее рядом, и все сразу же поймет — без слов. И не придется тогда унижаться, выдавливать из себя извинения. Вот только сердце, жгущее грудь изнутри, может и подвести. Цунаде надувает губы. Будет потом еще всю жизнь дразнить за то, что у нее глаза на мокром месте были — так отчаянно за него переживала.       «А я и не переживаю. Разве что… Разве что самую малость».       Она добросовестно поправляет ему подушки, взглядом неосторожно касаясь отросшей серебристой гривы. «Вымахал так», — обиженно думает Цунаде. Почти что два метра невероятной тупости.       Нет уж, ради него она точно не будет плакать. Но отчего-то почти рефлекторно дергается, отворачивается, когда едва заметно вздрагивают татуированные веки. Взгляд глаза в глаза дается ей слишком тяжело.        — С возвращением, — говорит она, кусая щеку изнутри.       Потрескавшиеся губы Джирайи растягиваются в блаженно-пьяной улыбке.        — Кажется, это лучшее пробуждение в моей жизни.       «Придурок».       Глаза начинает предательски пощипывать.