Станцуй мне меня.

跳舞

Иероглиф «танцевать» выбит на костях для гадания. Считается одним из самых древних. Выглядит он так, словно танцор держит бычьи хвосты в руках. Кости животных или панцири черепах замачивались в жертвенной крови, а затем нагревались жрицами на кострах. Ради трещин. Возле них рисовались пометки, помогающие трактовать послание Небес для императора. «Танцевать» было одной из них. Инь Цзянь поглаживает подушечкой пальца трещину на керамике пиалы. Чай давно остыл. Темно-зеленые листья, почти черные, разбухли и горчат. Цзянь танцует столько, сколько себя помнит. Первое воспоминание в её жизни связано с танцем — ей около четырех, мама сшила ханьфу, алое с желтым, в котором малышка Цзянь пойдет завоевывать сцену и местечко в сердцах зрителей. Именно этим она занималась в дальнейшем. До недавнего времени Цзянь думала, что завоевала самое важное сердце среди прочих. Сердце своего мужа. Цзянь казалось, что то, как Сяо Чжань увидел её, как чуть ли не обожествил, и есть та самая любовь, которую мужчина должен дарить женщине. Он относился к ней как к искусству. С самой первой минуты. Она и была его частью — чернилом на белом полотне сцены, плавным и вечным, воздушным и живым. Чжань увидел её на фестивале. Празднование лунного нового года, наступление весны. Она была примой. Инь Цзянь представляла всю суть Китая, с его древней историей, поклонением божествам и предкам, стойкостью севера, его песен и истории. Она та, кто есть, и горда этим. В танце Инь Цзянь становилась абсолютом. Сяо Чжань, с его южной кровью, умением неподдельно восхищаться и ценить красоту, а не жаждать её разрушить, был пленён. Ей так казалось. Возможно, она ошиблась с предметом его очарования. Инь Цзянь очень хорошо помнит тот момент, точку отсчета, начало её новой жизни. Актеры, танцоры и певцы вместе с сотрудниками сцены, стояли на крыше концертного холла и наблюдали за всполохами фейерверков. Бесконечное число взрывающихся бутонов, после которых лишь дым и снова тьма. Инь Цзянь успела накинуть на себя дежурную ветровку поверх расшитого ханьфу, её волосы были небрежными, спутанными после попытки избавиться от сложной прически. И она смеялась, как девчонка, но и мерзла так сильно, что приходилось делать над собой усилие, чтобы не стучать зубами. Сяо Чжань снял с себя пуховик и укутал её. А затем обнял. То ли для надежности эффекта, то ли из-за излишка вина и чувства безопасности — ведь все свои. Цзянь могла бы подумать, что Сяо-гэ мог поступить так с любой девушкой, что так сильно мерзнет при нём, но Чжань шепнул ей на ухо «ты была восхитительна». С этого все и началось. И прошло стремительно. Это было шесть лет назад. Они поженились спустя год после знакомства, сдавшись под напором надоевшего «уже пора, ведь возраст!». Возраст. На это намекают лишь в контексте детей, даже если бессознательно. Их у четы Сяо-Инь нет. Сначала Инь Цзянь даже радовалась, что муж не напирает, не ведет себя как типичный мужчина, требуя детей, словно это как на рынок сходить. Она хотела достойно закончить карьеру, обрести что-то цельное, важное, некое ядро, прежде чем стать матерью. Быть уже кем-то до этого момента в жизни. Карьера завершилась три года назад, Инь Цзянь из примы ушла в преподаватели, былой ореол славы потускнел, но всё ещё был при ней. Она более, чем готова, но ничего не изменилось. Сяо Чжань не любит, когда эта тема затрагивается. Она понимает это по полутонам. Он меняется в лице, старается это скрыть, переводит тему. Его карьера в зените. Но после всегда следует период заката, и его бы встречать не вдвоем, а семьей, разве не так? Разве не так. Ещё Сяо Чжань не любит секс. Так ей кажется. Стыдно и боязно жаловаться на это подругам, но всё, что происходит в спальне, всегда до странного выверенно. Совместная жизнь полна нежности, объятий, легких поцелуев, порой и глубоких, особенно если налить за ужином побольше вина. Сяо Чжань массирует её стопы, Сяо Чжань целует её плечи. Сяо Чжань никогда не провоцирует секс первым, и никогда не берёт её лицом к лицу. Есть детали в сексе, животные и древние детали, которые заводят. Но есть их суррогат, который оставляет после себя отпечаток неясного унижения. Зерно первых — страсть. А второе прорастает из жестокости. Нет, Сяо Чжань не груб с ней. Но трахает так, будто бы пытается скорее избавиться от возбуждения и семени, а не насладиться процессом. Цзянь жила с этим неясным, отчего-то мерзким ворохом чувств, которые не могла определить, и каждый раз, когда секс всё же случался, она чувствовала себя грязной. В самом хреновом из смыслов. Но это ведь супружеская жизнь? Свои особенности у каждой пары. Так говорила ей мать, когда Цзянь пыталась упомянуть о своих сомнениях. Так ей говорили и многочисленные форумы и закрытые вичат группы. У многих были такие проблемы, но разве стоит обращать на них внимание, учитывая, как всё хорошо в остальном? Ей посоветовали не провоцировать секс самой, и Цзянь перестала. С тех пор прошло уже больше полугода, и они ни разу не занимались ничем похожим на любовь. Сегодня пятый день в череде шестнадцати с момента нового года. Того, что лунный. Самый семейный и самый важный праздник в китайской жизни. В их семьях существовал свой регламент. Первый день — всегда большое застолье на две стороны. Второй день — отходняки от первого. Третий — почтить предков и разъехаться по домам. Четвертый — традиционно, они остаются вдвоем, читают книги и не едят ничего тяжелее риса с овощами. Делятся впечатлениями об ушедшем годе, строят бытовые планы на грядущий. А затем… с пятого дня до последнего — Чжань уезжает. В первые три года он хотя бы обозначал это как «собираемся с ребятами, больше театралов, такой себе мужской капустник, никак не отделаться». В следующие три — он не говорит ничего. Просто собирается. Целует её в щеку. И обещает быть на связи. За эти одиннадцать дней он звонит ей только в последний, чтобы сказать, когда ориентировочно вернется домой. Раньше Инь Цзянь это никак не трогало. У мужчин свои дела, свои компании, свое пространство. Она и сама не прочь заняться своими делами, побыть в полной тишине или наоборот — позвать подруг. Или уехать к матери. Так бы и было. Если бы не… эта глупость. Сущая глупость, достойная третьесортных дорам. Она нашла кулон за день до начала праздников. Наткнулась, когда решила исполнить свой супружеский долг женщины, решив навести порядок самостоятельно, а не прибегать к услугам профессионалов. Где-то в середине этого предприятия она начала жалеть об этом, — их квартира в Пекине, на двух уровнях, с тремя санузлами и прочим, всегда казалась слишком большой для двоих, но в такие моменты была просто сверхогромной, — но затем даже обрадовалась. Не то чтобы перебирать костюмы Чжаня, бережно укутанные в чехлы, вообще имело смысл. Инь Цзянь нравился запах, что пропитывал эту одежду, нравились те самые грамотно созданные образы. И она знала, что её Чжань-Чжань часто забывает в одежде всякую важную мелочь. Клубные карты, карты-ключи, пачки линз (давно бы пройти операцию по коррекции, но она все никак не может его уговорить), смятые стикеры с чем-то важным (почему нельзя записать в телефон?!), забытые жвачки и леденцы. Привычка, не более. Инь Цзянь полезла в карманы, выуживая мелочевку, собирая её на столике в гардеробной. B одном из костюмов она нащупала коробочку. Теплое, приятное чувство растеклось по телу, словно прикосновение губ к боку паровой булочки. Чжань часто балует её, только не так давно она заметила, что это происходит по какому-то явному графику. Раз в месяц. Ближе к концу. Словно как выполнить задание, поставить галочку. Конечно же Цзянь считала, что она просто с жиру бесится. Так говорили ей и подруги, и мать, и даже двоюродная сестричка. Чжань делает для неё так много, что грех жаловаться и ужасно неблагодарно быть недовольной и мнительной. Учитывая, из каких трущоб она вылезла в своем синтетическом ало-золотом ханьфу. Но этот подарочек выбивался из привычной картины. Конечно же Инь Цзянь открыла её. Ту коробочку. Кожаную, черную коробочку, инкрустированную камнями: изумруды и рубины образовывали собой хвост павлина. Никакой марки, ничего больше. А внутри — кулон. В виде гадальной кости. С иероглифом «танцевать». Будто бы сердце Инь Цзянь вложенное в темную зелень бархата. Чистая платина. По правде, сам кулон выглядел не таким дорогим, как упаковка, но на деле всё было с точностью наоборот. Инь Цзянь уложила коробочку на место. Она запомнила этот костюм. И стала ждать дня, когда этот кулон займет своё место на её груди. Когда этим утром она увидела, что Чжань завязывает галстук того самого костюма, её сердце пропустило удар, но это было радостным моментом. Вот-вот, как же ей удивиться так, чтобы Чжань ничего не заметил? Ой, а надо ли вообще, она будет визжать от радости! Такой продуманный, красивый, глубокий и дорогой подарок со смыслом… Она не уверена, что хоть какой-то подарок до этого может сравниться с этим по своему наполнению. Теперь у неё нет сомнений в том, что Сяо Чжань так хорошо её знает, она любит его всем сер-… Чжань поблагодарил её за завтрак. Чжань поцеловал её в щеку. Чжань сказал, что будет на связи. И захлопнул за собой дверь. Инь Цзянь перерыла всю гардеробную, выдвинула все ящики в спальне, ванных комнатах. Перетряхнула все ящики во всех столах и даже, ведомая нервным безумием, перевернула верх дном всю кухню. Коробочки нигде не было. Хоть она знала с самого начала, что та — во внутреннем кармане пиджака. Сапфировый костюм от Gucci. Шлейф древесных духов с ноткой костра. Муж Инь Цзянь собирается дарить кулон, который Инь Цзянь посчитала своим сердцем, кому-то ещё. Она не хочет верить в это. Но она знает. И если пройдет еще немного времени в полной тишине, вполне возможно, она даже поймет, кому. Потому что кусочки пазла, который она игнорирует, всё равно собираются перед её мысленным взором. Ведь Инь Цзянь всегда была умнее, чем казалась. Но хватит ли ей этого ума, чтобы выжить, когда правда разверзнется перед ней бездной? И что она будет с ней делать?

愁山闷海

Заехать в студию. Заехать к продюссеру. Заехать в театр. И заехать в гипермаркет. Всё самому, без сопровождения какого-либо толка. Охрана встречает его в зданиях, но не ездит с ним. Это называется свободой в защитной маске. Когда не надо улыбаться так, как любят больше всего. Когда не нужно говорить правильные слова, приятные для слуха. Когда нет надобности вставать в выгодные позы для очередного снимка. И когда он тот, кто он есть, а не плод воображения сценаристов… Тогда Сяо Чжань курит. А ещё Сяо Чжань поёт. Первое со вторым совместимо мало, но Сяо Чжань умеет добровольно-принудительно сшивать несовместимое в своей жизни. Это талант, ведь он сам не знает, как у него так получается. А главное — зачем? От Чжаня пахнет табаком и Лю Юньли чуть морщит свой курносый нос. В профиль тот такой маленький, что можно посчитать за изъян. Собственно, единственный, с точки зрения того, что признается общественностью симпатичным и даже красивым. Ниже Ван Ибо, но старше на три года. Округлые формы, которые никак не прельщают его, чему рады все трое. Лю Юньли вздыхает и обнимает Чжаня покрепче, бросая «Ибо уже почти собран, укладывает Сяолинь». У Сяо Чжаня талант совмещать несовместимое. И потому — у него самая чокнутая, с точки зрения обывателя, личная жизнь. Чжань оставляет пакет со сладостями и плюшевым китом на столе кухни, узел галстука слабнет после пары резких движений. Привкус от сигареты во рту, хоть и премиум класса, оставляет желать лучшего. Чжань знает, где Ибо хранит свои излюбленные леденцы. Открывает шкафчик, тянется за жестяной банкой. Лю Юньли уже рядом, ставит чайник. Укутанная в светлый кашемир, такая же светлая и легкая, еще и волосы выкрасила на пару тонов светлее, чтобы быть ближе к карамели волос дочурки. Обман чистой воды. Лю Юньли — уважаемый прокурор. Наследовать такой высокий «титул» — семейная традиция. Лю Юньли держит за яйца такое количество преданных партии, что лучше об этом не думать слишком глубоко. Крепкие бедра в узких джинсах, на ногах — смешные, пушистые тапочки. Лю Юньли знает всё и не могла желать лучшего в жизни. Она была в восторге. Для женщины, которая ненавидит секс, но хочет иметь ребенка, для человека, который полагал, что будет тащить всё на себе… иметь сразу двух мужчин, готовых быть опорой для неё и дочери, чего бы это ни стоило? Да она выиграла джекпот, предки на Небесах явно о ней позаботились. И никакого члена в вагину. Только искуственное оплодотворение три года назад. И вот — малышка Сяолинь уже разворошила жизнь всех троих. Расставила свои игрушки, влезла сотнями фотографий в смартфоны, пустила слюни на каждого, и навсегда приручила к себе. Лю Юньли убирает прядь за ухо, пока Чжань сканирует её долгим взглядом. Она наливает теплой воды себе и гостю, делает пару глотков и поднимает голову: — Вы сначала забираете продукты из маркета или сразу выезжаете? Чжань чуть пожимает плечами, шуршит фантиком леденца. Мятная карамель с тягучей начинкой из эвкалипта. Он жует конфету даже не столько ради себя, сколько ради Ибо. Тот ненавидит ощущать привкус «дымных сосалок» в его рту. Чжань разворачивается, чтобы опереться о столешницу. Та не достает ему до задницы, приходится вытянуть ноги. Чжань привычно складывает руки на груди. — Бо-ди сказал, что уже забрал все продукты. Бинвэнь перегружает из его машины в мою сейчас, потом свободен… Каждый раз собираемся так, словно не на неделю с копейками, а на год минимум… Лю Юньли тихо фырчит в кружку. Занимает то же положение, что и Чжань, правда в её случае столешница упирается чуть выше поясницы и ноги никуда вытягивать не приходиться. — Вы всегда всё доедаете, аппетит-то после траходрома зверский. Я наслышана. Да и за год вы только дважды выезжали в Сиань… наверстать надо. Чжань усмехается и фырчит после паузы. Он немного завис, подумывая сказать Лю Юньли, что это не такой уж траходром, но решил оставить при себе. Может, в период «бурной молодости» это и был траходром. В трейлерах на съемках, в безликих номерах бесконечных городов. Минеты в туалетах концертных залов, если удавалось. Сейчас… секс размеренный. Вдумчивый. Разный. Неспешный. Такой, который и трахом назвать нельзя. И их это устраивает. Ноготки Лю Юньли стучат по керамике кружки. На ней написано «мать — королева семьи». Чжань решает отпить немного теплой воды, чтобы смыть излишнюю сладость начинки леденца. Юньли ставит кружку и складывает руки на груди. У неё есть еще пару минут, прежде чем Ван Ибо наконец-то вылезет из лап их камерного монстра-принцессы. Это еще хорошо, что малышка не в курсе, кто пожаловал к ним в гости. Сяолинь обожает дядю Чжаня. И это очень взаимно. Юньли собирается с мыслями и говорит потише: — Ещё не надумал рассказать Инь Цзянь? Тебе легче станет. В первую очередь. А такое… это как кот в мешке. Она не может не замечать, Сяо-гэ, уже столько лет… что ты будешь делать, если Инь Цзянь узнает обо всем сама? Ты уверен, что она действительно не решит мстить или высосать из тебя всё, что только вздумается? Какой бы кроткой милашкой она ни была, она в первую очередь женщина, а нет фурии страшнее, чем униженная женщина, а так и будет, если она… Я бы не говорила об этом, но… в последний раз, когда мы общались с ней, она показалась мне… очень несчастной. Тебе нужно это проконтролировать. Или ставить Инь Цзянь перед фактами сразу в присутствии своих адвокатов и открывать торг, подписать бумаги. Она может похоронить тебя. Ты знаешь, что Ван Ибо я отмою ценой собственной шкуры, если придется, но и на тебя меня не хватит. Инь Цзянь… всё может закончиться плохо. Ты слишком долго тянул. Тишина. Сяо Чжань ставит кружку на столешницу, поглаживает её теплый бок. Подняв голову, он поворачивается к Лю Юньли, спокойно заглядывая в её глаза. В первую очередь та боится за себя, свою репутацию и дочь. Потом уже всё остальное. Если всплывёт, каждому придется несладко. И не важно, что неофициально, многие и так в курсе. Вот уже столько лет… Чжань чуть ведет плечом, затем отворачивается. Никто не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Им пришлось. Как там выразились в верхушке? «Исправить и создать качественную видимость семейной жизни. Либо вы найдете подходящих женщин сами, либо их найдем вам мы». Это мелочь, если твоя семья упрашивает тебя остепениться и завести детей, ведь тебе уже, страшно сказать, за тридцать. Намного хуже, если этого требует отдел пропаганды Центрального комитета Коммунистической партии Китая. Сложно работать над верным посылом для народных масс, когда одни из самых влиятельных медийных персон вот уже почти что десятилетие подозреваются в гомосексуальной связи. Какие уж тут дети и семейные ценности? Сяо Чжань усмехается и едва слышно шепчет «как же Бо-ди с тобой повезло», вздыхает и пытается размять шею. Юньли в ответ на это сжимает его плечо, поправляя: «Вам двоим со мной повезло». Со внешней стороны подоконника начинает барабанить. Снег и дождь схлестнулись, отмечая начало нового цикла. Но снег победит, если верить метеорологам. Уже через пару часов. Чжань морщится, чуть кивает. Где-то в квартире раздается шипение. Затем звук щелчка — дверь в детскую закрылась. Миссия кажется выполненной. Ван Ибо вплывает на кухню с аурой победителя, прижав указательный палец к губам. Сначала зыркает на Юньли, которая поднимает ладони в жесте капитуляции, а затем переводит взгляд на Чжаня. И расплывается в улыбке. Что-то остаётся таким же, сколько бы лет ни прошло и через сколько бы дерьма они ни прошли. Чжань обозначает привычный приказ коротким «ремень», когда Ибо плюхается на пассажирское сиденье. Оно соскальзывает синхронно с тем, как Ибо уже берется за черную ленту и выразительно хмыкает. Ибо пристегивается демонстративно, затем посмеивается и сразу же лезет в бардачок. Там его ждет протеиновый баточник с пастой адзуки. Чжань чуть качает головой, выруливая из паркинга, пока Ибо шуршит оберткой. Он говорит, не озаботившись тем, чтобы прожевать до конца: — Краем уха я услышал, как моя жена упомянула имя твоей жены. Чжань спокойно выезжает на проспект, делая вид, что максимально сосредоточен на дороге. Они выехали не в самое удачное время, будут пробки, наверное. Чжань листает карту навигатора на встроенном планшете. Ничего существенного, всего четыре балла, так, тянучки. Ауди плавно тормозит на красный. Ибо засовывает обертку от батончика в карман дверцы, затем смотрит на Чжаня. Тот откидыается затылком на кресло, наблюдает за светофором, полуприкрыв глаза. Ибо не обижается. Ибо решает, что профилактический вынос мозга можно перенести на попозже. — Давай я поведу после того, как заправимся? Ты явно устал. Чжань утвердительно мычит. Затем все же смотрит на Ван Ибо в ответ. Ибо вскидывает брови, кивает на светофор, мол, пора ехать. Чжань все ещё смотрит на него. Раздаются первые раздраженные гудки тачек позади. Сяо Чжань усмехается, коротко сжимая колено Ибо, вздыхает размеренно, глубоко и тяжко под конец. И только после этого трогается с места. Этот дом купила Лю Юньли. Как и с любой собственностью в Поднебесной, было тяжко, но благодаря её связям есть гарантия, что этот дом не отберут, не решат снести или занять, и не будут совать сюда свои носы. Так как кроме самого дома выкуплены и акры земли вокруг, огороженные добротным забором с системой видеонаблюдения и другими охранными примочками двадцать первого века, можно расслабиться. Иногда Ван Ибо думает, что из всего этого комплекса с пафосным названием «Буревестник» могла бы выйти неплохая, комфортабельная и современная… тюрьма. Ван Ибо был бы не против отсидеть там срок до конца жизни, положа руку на сердце, если с ним будет его сокамерник. И весь остальной мир мог бы пойти на хер. Конечно, нельзя рассуждать так вслух, это только Ибо забавны такие метафоры. Сяо Чжань же может закрыться и молчать больше часа. Как и с очень многим, тот почему-то считает, что всё это его вина. И то, что Ван Ибо влюбился и полюбил, и то, что не собирался и не собирается отпускать, словно голодное зверье, вцепившись в глотку дзерна. Чжань берет ответственность за его маникальное желание найти выход и то, что он его всё же нашел. За несогласие мириться «с неизбежным». Чжань считает себя виновником и провокатором закона, из которого следует, что Ван Ибо получит то, что хочет. А это не так ведь много, право слово. «Дать жить и отъебаться». Ван Ибо не волнуют вопросы морали, всеобщего блага, ответственности перед теми, кто, как им кажется, его любит. Ван Ибо знает, кто его любит. Сяо Чжань, семья, жена-партнер-в-преступлениях и трехлетнее чудо, в котором он видит свои черты. Как и лица, так и поведения. Это и есть его мир и о нём он печется. Глобальность — это к Сяо Чжаню. У Ван Ибо другая миссия. Не гнать и ехать плавно, когда он за рулем, а Чжань спит на заднем сиденьи, пытаясь уместиться со своими длинными ногами так, чтобы ничто не затекло. Затея провальная, но тот всегда пытается. Ибо подъезжает к восточным воротам, шины утопают в гравии с характерным шумом. Он оборачивается, но Чжань продолжает просто сопеть. Трогательный и немного нелепый, натягивая плед для таких случаев под самый нос, безбожно измяв костюм на себе. Ибо клацает бардачком и достает пульт от ворот. До самого дома еще минут двадцать езды. Когда ворота закрываются за машиной, Ван Ибо чувствует, будто бы весь остальной мир отрезан от них. И это охрененно хорошее чувство. Оно того стоит.

光辉

Дом плоский и широкий. Утопает в снегу, светится бесстыдно прозрачными панелями в сочетании со светлым деревом. Ждёт своих хозяев. Как только двери задвигаются, и последняя сумка внесена внутрь, Чжань подходит к панели и ведет по сенсору, уменьшая «видимость их дома». Теперь стекло отражает сумеречную белизну леса вокруг, и то, что происходит внутри, увидеть невозможно. Ибо подбирается сзади, чтобы обнять и уложить подбородок на плечо. Он шепчет «мы дома», по его рукам проходятся лаской, разворачиваются и целуют коротко губы, а затем, привычно и нежно, у виска. Ибо смотрит чуть снизу вверх, обнимая всё крепче. Выбить эту дурь самокопания из взгляда Чжаня у него получится день на второй. Тот позволяет ему видеть её, потому что не умеет скрываться, врать и играть кого-то, когда Ибо рядом. Сяо Чжань всегда абсолютно беззащитен перед ним и это ощущается безопасным. Ибо усмехается краем рта и коротко прикусывает Чжаня у изгиба шеи, тут же отпуская, и проходит к зоне кухни: — Сейчас я готовлю нам мясо, ты смотришь, чтобы я не убился, потом твоя любимая совместная ванна и кино… что хочешь сегодня? Что-то новенькое или пересмотрим бессмертную классику? Кого ты там хотел заценить… Альмогавр? — Альмодовар, Бо-ди. Педро Альмодовар. «Боль и слава», считаю, нам полезно. Ван Ибо наигранно кривится, затем кивает и пытается вытащить мясо из его пластиковой упаковки. Чжань усмехается и чуть качает головой, проходя следом. Надо разложить продукты. Ван Ибо продолжает рассуждать о их планах, плюхая свинину в раковину, роется в пакетах в поисках того, что нужно для его коронного блюда «свининка в пивном кляре». Чжань складирует банки пива, спрайта и колы, и, хвала богам, просто воды (фильтры в этом доме ни к черту, на его вкус) достает соусы и овощи, фрукты, нарезки… да, каждый раз закупаются так, как будто они здесь надолго. Каждый раз закупаются так, как будто они хотели бы остаться тут на очень долго. Но почему как будто, если это правда? Чжань почти не слушает то, что продолжает говорить Ибо. Кажется, речь уже идет о будущем Сяолинь, они в первой десятке на очередь в какой-то крутой садик. Это успех. Сяо Чжань замечает, что старается выровнять баночки с йогуртами на полке так, словно это витрина. — Лю Юньли просто мегера, но я правда не считаю, что для детей так важен вопрос цвета, блин, горшков. И что это вообще за сексизм? Если Сяолинь нравится всё синее, голубое и фиолетовое, то только такое я и буду покупать… Ты вот в детстве какие цвета любил, гэ? Сяо Чжань чуть пожимает плечами. В детстве любимые цвета были, наверное, последней темой для обсуждения. Он чуть оборачивается. В руках пачка кимчи. Они хотели как-то устроить правильный корейский вечер. Ибо ловит его взгляд и легкая улыбка куда-то пропадает. Чжань отворачивается, кладет пачку кимчи на столешницу и снова наклоняется к пакету. Мог бы и на стул хренов пакет поставить, никакой заботы о пояснице, а она ему еще пригодится. — Гэ? Что такое? — Всё в порядке. Чжань вытягивает очередную пачку чего-то-там. А, это замороженные овощи. Зачем им столько… Ибо оказывается рядом, выдергивает несчастный сбор цветной капустки и фасоли, кидает на столешницу к кимчи. — Что такое? В последний раз, когда я видел этот взгляд, ты собирался бросить меня и уехать в Монголию пасти овец. Нервный смешок. Чжань выпрямляется. Ван Ибо давно разбирается в оттенках красного — когда у Чжаня глаза такие из-за линз, из-за аллергии или из-за того, что он слишком долго «не проживает свои эмоции» в виде постыдного желания реветь пару часов, смачно и ни в чем себе не отказывая, с соплями и ровным ритмом битья затылком о стену, чтобы по итогу пусто и тихо внутри. Мальчики ведь не плачут, да? Вредная, собачья чушь. Чжань пожимает плечами, просто говорит «устал», пытается снова наклониться к пакету, но Ибо отодвигает тот ногой. Пакет обиженно шуршит. — Ибо, там замороженное мясо еще, надо в морозилку, Ибо… Ибо… Но Ибо уже упирает ладони в чужие плечи, заставляя выйти из «лабиринта» кухонных островков, затем берет за руку и тянет к ближайшему дивану. Заваленный синтетическими шкурами и пушистыми подушками, тот момент, который они явно проглядели, когда сказали дизайнеру «мы полностью тебе доверяем, Сати», но не важно. Главное — мягко. Чжаня заставляют усесться, занимают место напротив, а затем… затем Ван Ибо поступает коварно. Он снимает очки с чужого носа, аккуратно кладет их на низкий столик. А потом — укладывает ладони на чужие щеки и смотрит. Это даже немного смешно, так что улыбка мимолетно касается губ Чжаня и тут же пропадает. Он устало вздыхает и близоруко прищуривается пару раз, затем бросает эти попытки. Закрыв глаза, он говорит: — Я делаю всех несчастными. Ван Ибо не отрицает, не уточняет, не говорит ничего. Теплые ладони все еще на щеках, картина со стороны нелепая, но практика показала, что только так Чжань не найдет способ увильнуть. Ни физически, ни морально. Тот морщится, хочет опустить голову, но Ибо не дает. Пусть глаза и закрыты, это сейчас не важно. Чжань продолжает тише: — Ты… мы всё равно прячемся и теперь это еще сложнее, чем было, хоть кажется и проще, но теперь в этом всём варимся не только мы… ты будешь врать дочери всю её жизнь или нет? Или да? Мы будем… м-м. Цзянь хочет детей. Это катастрофа, если я ещё… дети, боже. Всех и так устраивает, что ребенок есть у тебя…и это всё звучит так бездушно, так бредово, всё это… но это — наша жизнь. Цзянь несчастна и я виноват в этом. Это несправедливо. Я… мы не должны были соглашаться… наверное… я не знаю. Я говорю так и чувствую ужас, и уже не только потому что это… значило бы, что мы сдались и всё равно рано или поздно пришли бы к таким же… «семьям» или закончили совсем хреново, но еще и не было бы Сяолинь… она очень на тебя похожа, не устаю повторять… м-м. Просто устал… я не знаю, как мне… исправить… я устал жить не своей жизнью. Это бесконечная, изматывающая роль, которая никому не приносит радости. Но просто… дает безопасность. Но та отбирает больше, чем даёт. Чжань понимает, как ему трудно, когда чувствует — Ибо провел большими пальцами по его щекам. Стёр. Чудесно. А он надеялся, что не испортит им их «каникулы». Он снова морщится, сжимает кисти Ибо, думая отнять его руки от лица наконец, но не делает этого. И открывает глаза. Ван Ибо смотрит на него и чуть улыбается. Затем тянет к себе за шею и обнимает, Чжань рефлекторно жмется к нему и обнимает крепче в ответ. — Чужое счастье, гэ, не твоя ответственность. Ни мое, ни Цзянь, ни кого-то ещё. Но ты сам несчастен, потому что… всё это несправедливо, верно. И мы вместе все исправим. Вместе поговорим с Цзянь. После праздников, ладно? Вместе. Не выйдем из твоей квартиры, пока не объяснимся с ней так, чтобы она… надо просто… показать её уникальное положение… — Какое положение, Ибо… она заслужила нормального мужа и детей, как и хочет. Мы — пример того, как несчастные люди делают несчастными других, ладно? Ибо мягко отстраняется, все еще удерживая Чжаня за плечи. — Ладно. Но мы в этом не виноваты, Чжань-гэ. Ни ты, ни я. Никто не виноват. Сяо Чжань смотрит некоторое время как-то пусто и куда-то мимо Ибо, а затем говорит едва слышно: — Я бы хотел изменить это… — Это? — Я хотел бы, чтобы в будущем никому не пришлось строить такие дома, как этот. Ван Ибо молчит. Ван Ибо снова тянет Чжаня ближе к себе. Ван Ибо целует его у лба и не отпускает.

х х х

Инь Цзянь видит кулон с иероглифом «танцевать» на шее Ван Ибо, когда тот тянется вперед, чтобы передать тарелку с нарезанными мини-сендвичами (о, как по-европейски, но ведь удобно!) кому-то из детворы в конце стола. Апрель. Теплая весна. Выездной пикник «для своих» — сливок общества, на закрытой территории комплекса, где каждая травинка стоит как человеческая почка на черном рынке. Члены политбюро, заслуженные актеры и актрисы, певцы, мэтры и все, кто делают деньги на развлечении и отуплении народных масс. «Маленькая компания» на чуть больше сотни человек. Семьи, имеющие вес. Это вершина, которую кажется нереальным достичь, ставшая удушающей рутиной. Разве не этого ты хотела, Инь Цзянь? Ван Ибо посмеивается и переводит взгляд на Сяо Чжаня. Тот сидит рядом с женой. Их посадили очень мило. Пара напротив пары. Как и всегда. Лю Юньли зовёт её, кажется, спрашивает что-то про ежегодный благотворительный фестиваль, но Цзянь все ещё смотрит на чужую подвеску. Ибо, кажется, заметил её взгляд. Она видит пальцы, которые убирают кулон под ткань светлой рубашки. На указательном и среднем — кольца Chanel. Массивные, мужские кольца из платины и белого золота. Подходят к кулону, ничего не скажешь, у Ван Ибо есть вкус к деталям. Инь Цзянь наконец-то отмирает, но не смотрит на Юньли, поворачивается к Чжаню и улыбается, шепчет на ухо, прежде чем встать из-за стола: «Я в уборную». Чжань с такой же улыбкой пару раз хлопает её по руке. Цзянь плотнее кутается в шаль поверх платья. Не зря Чжань настоял на том, чтобы взять её. Тонкая шерсть, золотистый узор поверх винного полотна. Апрель хоть и теплый, но коварен в своих холодных ветрах. Парой минут позже, из-за стола встаёт и Ван Ибо. Это не вызывает беспокойства ни в ком, кроме двоих человек. Лю Юньли бросает взгляд на Чжаня. Ему приходится выждать добрых минут пять, он не может грубо прервать нудный разговоро с Цай У, как бы ни хотелось. Министры особенно долго и хорошо помнят неуважение к себе, и Чжань знает это лучше всех присутствующих. Малышка Сяолинь запускает воздушного змея вместе с няней и зовёт папу, но тот проходит мимо, взъерошив карамель её волос. Он обещает, что придет к ней попозже. Инь Цзянь садится в самой дальней беседке и пытается понять, что происходит. Её реакция кажется чрезмерной, но в то же время что-то внутри клокочет так, будто бы она наивно недооценивает опасность несущегося на неё локомотива. Есть определенный момент, когда поезд, даже если начнет тормозить, не сможет не сбить человека на рельсах. Инь Цзянь кажется, что она проморгала этот момент очень давно. Стук по дереву заставляет резко вскинуть голову и она видит Ван Ибо. Лучше бы это был кто угодно, но не он. Инь Цзянь приходится выдавить из себя улыбку. Ибо не спрашивает разрешения, не играет в вежливость, не уточняет «всё в порядке?», не замечает «ты такая бледная». Зато он пару раз прочищает горло и садится рядом. Минута тянется медленно, время издевается над Инь Цзянь. Порыв холодного ветра треплет её волосы и подол платья. Инь Цзянь снова погружается в свои мысли, несмотря на нежелательное присутствие Ван Ибо рядом. А еще через минуту на её плечах оказывается мужской пиджак. — Ты вся трясёшься. — Спасибо. Ирония. Попытка согреть её мужчиной никогда не приводит ни к чему хорошему, как оказалось. Инь Цзянь усмехается и опирается на спинку скамьи. Пиджак Ибо, как и он сам, густо пахнет чем-то знакомым и терпким. Да. Иногда этим парфюмом пахнут вещи её мужа. Иногда её муж использует те же слова, что Ван Ибо. Те же усмешки. Предпочитает те же блюда, за редким исключением. Но это неудивительно между близкими друзьями. Как и дорогие подарки. У этих двоих богатая история взаимоотношений. Инь Цзянь знала это. Инь Цзянь специально сдружилась с Лю Юньли, это было важным, правда, она не достигла в этой дружбе желанного уровня. Теперь в принципе ясно почему. Цзянь наклоняется, чтобы растегнуть застежки на босоножках и скинуть их. Они идеально подходят к платью, но не к её стопам. Ибо смотрит на пару свежих мозолей, на деформированные мизинцы и темные отметины старых «профессиональных вмятин». Любовь к танцу оставила на Инь Цзянь куда больше шрамов, чем на нём, потому что та выбрала один из самых жестоких его видов. Цзянь начинает первой, подбирая слова медленно, смотря куда-то перед собой: — Я бы не придала этому значение, знаешь. Но этот кулон… он слишком личный. Ибо не отрицает. Просто кивает. Он не может смотреть в лицо Инь Цзянь сейчас, но не потому что ему стыдно или плохо. Он знает, что это она сейчас этого не выдержит. — Чжань умеет делать подарки. И объясняться ими. Я не должен был его надевать, наверное. Но привык к нему, всегда на мне… как-то не подумал. Ты видела его… получается? Раньше? Где он проштрафился… открытая вкладка в ноутбуке? Инь Цзянь становится смешно, она набирается то ли храбрости, то ли отчаяния, и смотрит на Ван Ибо. Тот спокойно смотрит в ответ. Во взгляде нет ни жалости, ни превосходства, ничего, что она могла бы различить или понять. — Нет, Ван Ибо. Я сама виновата. Полезла не в тот пиджак. Потом… ждала. А он уехал в нём к тебе. Да и раньше… было много сигналов, очень много… мне не хотелось в это верить. Но сегодня ты не оставил мне такой роскоши. Ибо молчит. Наклоняет голову набок, рассматривая её, отворачивается и снова прочищает горло. А затем, казалось бы, совсем не к месту, говорит: — Ты не виновата. Никто не виноват. Ты ведь понимаешь это? Инь Цзянь ничего не отвечает. Потому что правда понимает. Но от этого только хуже. Ветер снова врывается в их беседку. Треплет волосы, забирается под рубашку и под платье, заставляет Цзянь кутаться все больше, хоть это и бесполезно. Что шаль, что чужой пиджак. Ибо лениво проходится взглядом по ряду беседок перед ними. Красным пятном, высоко в небе, вьется воздушный змей. То, что тело Ибо ощущает холод, можно понять лишь по тому, как кожа покрылась мурашками. Он все еще следит за танцем змея в небе, когда начинает размеренный рассказ: — Семь лет назад нам сказали, что мы либо женимся, либо прощаемся друг с другом навсегда, как и со своими карьерами. Было очень страшно. Они хотели уничтожить нас. Переработать как мусор. Покрыть позором. Им надоело наше виляние и влияние. Нас бы необязательно назвали «нежелательным элементом», нам бы могли сшить дела. Ты, думаю, понимаешь, как это происходит. По сути у нас был выбор между сроком и тем, чтобы завести образцовую семью. Мне повезло. Лю Юньли нашла меня сама. Она хотела ребенка, но не хотела мужа. Теперь сможешь с ней обсудить… если захочешь. А Сяо Чжань… трудно сказать. Он сошелся с тобой, когда решил «не унижать меня» и расстаться. Нас хватило на полгода. Потом был Сиань. Съемки совпали и у меня, и у него. Когда мы находимся близко… это как неизбежность у магнитов. Что бы кто ни говорил. Это работает как-то так. Ибо замолкает. Ветер успокаивается. Инь Цзянь начинает казаться, что всё это — дурной сон. Её хватает на усталую злобу: — Хочешь утешить меня тем, что он был мне правда мужем хотя бы полгода? — Ему хреново от того, что так складывается. Что он делает тебя несчастной. Думает, что делает несчастным и меня. Дурак, скажи? — О, бедненький. Бедненький он, бедненький ты. Ибо беззлобно усмехается и чуть качает головой. Продолжает, после паузы: — Он правда твой муж всё это время. Ты ведь выходила не за него, а за статус, достаток, будущее? Разве не так? Гнев нахлестывает на Инь Цзянь, как волны разбиваются о скалы. Она смотрит на Ибо, с губ чуть ли не слетает «как ты смеешь?», но она молчит. Что-то внутри неё, в разы тише и меньше, подает голос. Потому что в глубине души она знает — в чем-то Ибо прав. Чёрт бы его побрал. И Сяо Чжаня вместе с ним. Ибо продолжает, игнорируя её взгляд: — А он женился на гаранте безопасности. Проблема в том, что вы оба утаили взаимную выгоду. И ты настроила вокруг него слишком много надежд. Инь Цзянь берёт себя в руки. Стягивает пиджак с плеч, хоть ветер становится лишь холоднее. — Я не дура, Ван Ибо. Я понимаю, что могу сделать, а чего не могу. Я не буду подавать на развод, и не буду устраивать драм. Мы просто поговорим. Но детей я хочу. — А если он не хочет? И да, если бы ты была дурой, я бы не пришел к тебе говорить. Инь Цзянь смотрит на Ибо долю секунды, складывая пиджак и вручая ему: — Меня это не волнует. Если придется, заставлю тебя его надоить. Это мое тело, моя жизнь, мое время, в конце концов, и мне уже пора быть матерью. Я хочу этого. И Сяо Чжаня это касается мало. У него нет на это прав. Не теперь. Я требую к себе уважения. И от тебя тоже. Ван Ибо не выдерживает и выдает смешок. Тот вовсе не нервный. Он забирает пиджак и кивает. Инь Цзянь, как ей кажется, уходит с достоинством, хоть и спотыкается на последней ступеньке беседки. Босоножки в её руках покачиваются при ходьбе, а шаль все норовит сползти с левого плеча. Ибо недолго смотрит ей в след и снова переводит взгляд на небо. Воздушный змей стал летать ниже, но зато ветер перестал трепать его так нещадно.

х х х

Пятый день лунного нового года, некоторое время спустя Семьи бывают разными. И всё далеко не всегда так очевидно, как кажется. Сяо Чжань зажевывает подушечку жевательной резинки, запрокинув голову. Он не курит уже три месяца, с тех пор, как стал отцом. На билборде он же, улыбается ярко и привычно, как и на всех билбордах в своей жизни до этого. Настало время, когда он имеет право рекламировать детское питание. Это уровень, конечно. Следующий слайд электронного борда радует улыбкой Ван Ибо. Тот рекламирует содовую. Вот засранец. Чжань слышит гудение мотоцикла и считает до пяти — yamaha показывается из-за угла ровно на пять. Вряд ли жители этой окраины рады таким звукам в час ночи. Чжань усмехается и опирается спиной о бок машины. Ждёт, когда Ибо подъедет, пафосно затормозит, стянет шлем, и, не слезая с мотоцикла, поцелует обветренными губами: — Соскучился. Я поеду вперед или мне страховать тебя сзади? Мы уже оплатили бронь, я не помню? — Оплатили. В этом вопросе есть двойное дно? За мной. Чтобы ты не гнал. Ван Ибо усмехается в его губы, целует в уголок и согласен следовать. Следовать, страховать и всегда быть рядом. Спустя десять минут на парковке супермаркета снова пусто и тихо. Третий слайд билборда рекламирует хлопья на завтрак. Жизнь идёт своим чередом.