never saw you coming

Сквозь проеденные молью занавески в комнату проникают оранжевые лучи закатного солнца. В их свете Питер отчетливо видит стоящую в воздухе пыль, и он от этого не в восторге. — У тебя… мило здесь. — Паркер жиденько улыбается и говорит это настолько неубедительно, что хочется скрутить уши в трубочку. Он бы сам себе не поверил. Питер, разумеется, не верит тоже, но его это ничуть не задевает, потому что он наконец-то научился смотреть правде в глаза. Рюкзак летит на пол, он наступает на пятку сначала одной кроссовки, потом второй, снимая их по пути к электрическому чайнику — воды еще немного осталось, на чашку хватит. Если поскромничать, даже на две. Только вот второй чашки у него нет. — Кровать моя. И не мечтай. — Он решает сразу разобраться со слоном в комнате. Эта койка даже не на одного человека, она, честное слово, на семьдесят пять сотых человека — каждое утро у Питера начинается не с будильника, а с затекшей руки, которая в какой-то момент просто «выпала за борт». Так что это все, конечно, безумно круто, хоть и странно, два Питера Паркера в одной вселенной и все такое — хотя, вообще-то, «Питер Паркер» — явно не самая редкая комбинация имени с фамилией, чтобы так удивляться совпадениям. Не Джей Смит, но все-таки. Да, Паркеру он страшно рад, но у всего есть предел, понимаете. — Я поговорю с мистером Дитковичем, у него вроде есть пара лишних матрацев. — Пойдет, — пожимает плечами Паркер, продолжая неловко стоять у двери. Повисает пауза, Питер чешет ногу пяткой и крутит чайную ложку в руке. В какой-то момент ручка опасно перегибается, и он поспешно отбрасывает ложку в сторону, от греха подальше. — Так, м-м… чай? — О. Оу. Да, спасибо. Я… — Паркер делает нерешительное движение в сторону кровати, но одергивает себя. — Она твоя, конечно, я… — Нет-нет! Ты что, конечно, садись, располагайся, я имел ввиду… — суетится Питер, размахивая в воздухе руками так широко, что едва не задевает единственную чашку «нескафе», что ютится на краю стола. Пит бросает на нее взгляд и замечает вековые чайно-кофейные кольца на ее внутреннем ободке. Он пытается вспомнить, когда мыл эту чашку в последний раз. Потом пытается вспомнить, мыл ли он ее вообще. Чувство стыда растет в геометрической прогрессии, и как раз когда оно достигает своего пика, чайник клацает, и Питер с облегчением кидается к нему, как к своему единственному спасению, плещет в чашку немного кипятка и несется на кухню. — Я, это… Сейчас. Чашка, — нервно хихикает он. Боже, от этого позора еще возможно отмыться? У выхода он предсказуемо спотыкается о кроссовку, открывает дверь, спотыкается о вторую и едва не летит кубарем вниз по лестнице, воистину чудом не расплескав на руки кипяток. Из комнаты вытягивается на длинной шее обеспокоенная голова Паркера. — Может, нужна моя по… — Нет! — Питер резко выпрямляется и захлопывает ногой дверь. Потом спохватывается, что это прозвучало слишком грубо, и пролепетав: — Ха-хах, не, нет! Все окей, все в порядке, сейчас буду! — ретируется на кухню. Так тщательно, как он отдраивает свою чашку, он не драил даже квартиру перед судьбоносным приездом мистера Старка. Сердце колется неприятно от промелькнувшего имени, но Питер стискивает губку изо всех сил, выжав в чашку побольше пены, и продолжает тереть керамический бок. Когда от бурых полос остаются бледные карамельные пятна, а кисть начинает недвусмысленно ныть, Питер удовлетворенно кивает и, захватив из ящика пару пакетиков с сахаром, возвращается к себе. Перед дверью он зачем-то останавливается, нерешительно смотрит на чашку в одной руке, два смятых стика в другой, и в голове у него рой мыслей. Все они слишком громкие, так что в общем гвалте он успевает разобрать только «он — это я, дурак, надо было брать четыре стика», и «чайник точно остыл», и запоздалое «о, боже, нам придется делить на двоих мой ноут». — Э-э, Пит? — спрашивают из-за двери. — Ты там надолго? Точно, чуйка. Или, конечно, скрипучие половицы. Тут пятьдесят на пятьдесят. Питер вваливается в комнату, совершенно неграциозно переступая злополучную кроссовку на коврике, и машет стиками. — Сахар захватил, — оправдывается он, — подумал, что ты — это же я, в каком-то смысле, значит, наверное, ты тоже… — Да. Одного хватит, спасибо, — вдруг мягко улыбается Паркер, и Питер замирает во всей своей дерганности и смотрит на него как болван. — А я беру два, — язык зачем-то говорит сам, пока мозг чрезвычайно занят сохранением каждой мельчайшей детали в отделе фундаментальных жизнеопределяющих воспоминаний. Питер абсолютно точно знает, что не умеет так улыбаться. — Я тоже. — Улыбка становится шире, и Питер зачем-то начинает улыбаться в ответ. — Но там воды только на одну целую чашку. Точно, чайник. Не подумав, он прикладывает к его боку всю ладонь — на его счастье, и правда давно остыл, едва теплится, — включает снова и опирается спиной на хлипкий стол. Опять ждать. Взгляд падает на ноутбук. — Хм, наверное… — Да. Я думал об этом. — Паркер неловко крутит в руке собачку от молнии. Куртка Питера смотрится на нем совершенно нелепо и жмет в плечах, но Паркер ему ни за что об этом не скажет. Просто подкопит деньжат и как-нибудь купит себе новую. О деньжатах, кстати. — В моей вселенной я, ну, неплохо справлялся с фотографией. — Он поднимает голову. Питер хмурится, едва заметная черточка морщины залегает меж его светлых бровей. — Питера-Два как-то обмолвился, что неплохо подзарабатывал этим на жизнь. «Дейли Бьюгл». Ага. — Питер выпучивает глаза. — Эксклюзивные фото Человека-Паука. Ага. Так что, думаю, идея неплохая. — Шутишь, — присвистнув, Питер наливает в чашку воды и только теперь вспоминает, что забыл найти в кухонном шкафу вторую. Этикетка чайного пакетика печально тонет на дне, потому что обмотать ее вокруг ручки Питер тоже забыл. Он растерянно смотрит на пакетики с сахаром. С них ему улыбаются два одинаковых логотипа какой-то неизвестной кафешки в даунтауне. Питер никогда в ней не был, но как-то пролетал мимо вывески. Он ломает над чаем один пакетик, потом второй. В верхнем ящике стола обнаруживается открытая пачка крекеров. — Только как бы устроиться к ним… — Да у них на сайте заявка вечно висит. Я заходил недавно, — причмокивая крекером, Питер протягивает пачку и дует на чай. — Проверял? — хмыкает Паркер, задумчиво жуя печенье. — Ну… вроде того. — Питер тушуется, в руках снова оказывается чайная ложка. — Я же теперь, как бы… Работу надо искать. — Чур это моя. — Читерство. — Недовольство у Питера выходит слишком наигранное. — Тебе ведь даже напрягаться толком не придется. Страшное везение, что я от природы такой фотогеничный. — Ой ли? — Паркер вскидывает пушистые брови и шипит, случайно дотронувшись до горячей чашки. — Вот завтра и проверишь. — Зачем тянуть? Хочу сегодня. — В глазах Паркера загорается какой-то шальной огонек. Питер щурится. — Мне надо морально подготовиться. — Брось, о тебе уже сколько лет видеорепортажи снимают? — Это другое! Там-то я не знаю, что они снимают. А тут ты будешь кругом за мной таскаться и постоянно отвлекать. Буду думать о том, как бы ракурс поудачнее вышел, а не… — Ты меня даже не заметишь. Я же паук в ночи. — У меня чуйка, паук в ночи. Я всегда замечаю. — Я всегда замечаю, — кривляется Паркер и бесцеремонно валится на кровать прямо в обуви. — Сегодня узнаем. — Эй! — Что? Это же кровать Питера Паркера, верно? Питер задыхается от возмущения. А где? Где смущающийся неловкий Питер Паркер? Что-то в чае было? Он тянется за чашкой и отхлебывает полный рот. Странно, обыкновенный «эрл грей». Крекеры? Не может быть, он их вторую неделю точит. — Чувак, я тебе сразу сказал, кровать моя. Моя и только. Паркер складывает руки под голову. Питер указывает пальцем на дверь: — Я за матрацем. Матрацы оказываются старые и тяжелые, и под пристальным взглядом мистера Дитковича Питеру приходится делать вид, что ему стоит титанических усилий затащить их к себе на этаж. — Вот. Пожалуйста. — С тяжелым «бух» матрацы хлопаются на пол рядом с кроватью, поднимая в воздух облако старой пыли и, возможно, нескольких мертвых клопов. Паркер косится на матрацы краем глаза. — Где тебе постелить? — Может, по хот-догу? — Постелю здесь. — А потом на патруль. Ты будешь выслеживать плохих парней, а я буду выслеживать тебя. — Подушки не нашел, будешь ладошки подкладывать. — Ладно. — Паркер садится на кровати, пиная матрацы носком зимнего ботинка. — Предлагаю так. Будем меняться, сегодня ты, завтра я. — Предложение отклоняется. — Так будет честно. — Паркер пожимает плечами с самым невинным видом. — Нет, не будет? — Питер смотрит на него, пытаясь подобрать слова поприличнее. Нет, они совершенно точно не один человек. Не может он вырасти в такую занозу в заднице. На сколько он вообще старше, год, два? Сколько времени занимает полная атрофия человеческого стыда и совести? — Это моя квартира, и моя кровать. В моей вселенной. — А что? Пора доставать козыри. Паркер скрещивает руки на груди. Питер сверлит его взглядом какое-то время и сдается: — С понедельника по среду ты. До воскресенья я. — Но тогда у тебя на один день больше! Питер одаряет его долгим безмолвным взглядом, задержавшись в дверях, всасывает в себя всю палитру страдальческого смирения, как энергетический вампир, и довольный спускается вниз. Назовем это меньшим из зол. — Ну, ты идешь? Хот-доги сами себя не съедят. — Только если ты платишь. — Будешь должен.