Weinende Blume

1989 год, Памир

Дембель неизбежен, как мировая революция. А еще дембель — это праздник. Настоящий, как Новый год. Вот ждешь его, ждешь, маешься, считаешь денечки, и кажется уже, что вся радость твоя ушла в это самое ожиданье, как вода в песок. Но стоит только пробить заветному часу — и хлоп! — как шампанское из теплой бутылки вырвется разом все, что копилось в душе долгих два года. И нет на всей земле человека счастливей тебя. Потому что — воля, потому что — все впереди, потому что — домой!.. Запыхавшийся салабон цвел, как майская роза. — Товарищ сержант, — приложив руку к выцветшей панаме, по всей форме докладывал он, — только что сообщили из отряда: пришел приказ… — Что?! — нетерпеливо перебил его Белов. — Дембель, товарищ сержант… — расплылся в улыбке паренек. — Зема… — Белов положил руку на пыльный зеленый погон бойца и пробормотал, еле сдерживая клокочущую в груди радость. — Спасибо, зема, спасибо… На вот, возьми, — он вытащил из кармана едва початую пачку «Родопи» и протянул солдатику. «Все, елки зеленые! Баста! Дембель!» — ликовал про себя Белов, шагая к казарме. Он старался не мчать, не торопиться — все-таки не пацан, не салажонок стриженный. Как-никак — солидный человек, сержант! Можно сказать — опора армейского порядка и дисциплины… Перешагнув порог казармы, Саша все же не стерпел и что было мочи рванул по коридору. Возле дневального притормозил и весело гаркнул: — Кому служишь, салабон?! — Служу Советскому Союзу! — козырнув, с готовностью отрапортовал боец. — Ты служишь дембелю, салага! — беззлобно хохотнул Белов и рванул дверь Ленинской комнаты. В пустом помещении был только один человек. Спиной ко входу сидел Фархад Джураев, самый закадычный Сашин корешок, ставший ему за два года службы почти братом. Он сосредоточенно набивал травкой выпотрошенную «беломорину». — Белов, ну что ты орешь?! Как конь! — не повернув головы, недовольно процедил Фархад. — Не видишь — человек делом занят! — он криво усмехнулся, выстукивая «косячок» о ноготь. Саша плюхнулся на стул рядом с другом и, улыбаясь в тридцать два зуба, восторженно выдохнул: — Дембель, рядовой Джураев!.. Тот вытаращил глаза и, раздавив в судорожно сжатом кулаке приготовленный косяк, истошно заорал: — А-а-а-а-а-а!!! — А-а-а-а-а-а!!! — тут же подхватил этот дикий вопль Белов. Они голосили так безудержно-радостно, так неистово, так самозабвенно, что в казарме зазвенели стекла. Дневальный покосился в сторону распахнутой настежь двери в «ленинку» и не удержался от завистливого вздоха. Уж он-то прекрасно знал, какой это праздник — дембель. На следующий день они прощались. Проводили наряд, отправлявшийся на границу, и отправились бродить по заставе. — Что-то у меня, Фара… На душе скребет как-то… — пожаловался Саша. — Прощаемся вроде бы… — Да брось ты, Сань, — обнял его друг. — Знаешь, один мудрец когда-то сказал: если души не умирают, значит прощаться — отрицать разлуку! — Ну, началось… — усмехнулся Белов. Он вообще был странным, этот Фархад. Постоянно сыпал восточными мудростями, называл себя ассирийцем, знал всех своих предков чуть ли не до двадцатого колена и жутко гордился этим. Впрочем, пацаном он был классным, правильным, и при мысли о том, что они возможно больше никогда не увидятся, Белову становилось грустно. Фара захватил из казармы старенький ФЭД, и друзья отправились в питомник, к собакам. Поль безошибочно почувствовал предстоящую разлуку: он жался к ноге и тихо, по-щенячьи подскуливал. Позируя для снимка, Саша присел к овчарке и положил руку ей на загривок. Пес тут же повернулся и поднял на своего хозяина больные от тоски глаза. От этого взгляда сержанту стало не по себе. «Обязательно заведу дома собаку» — смятенно подумал Саша. Непонятная хандра стала еще сильнее. Его армейская жизнь подошла к концу, казалось бы — радуйся, чудак! Но сегодня дембелю Белову было отчего-то невесело. Да, в этой жизни хватало и трудностей и тупой армейской дури, в ней было много однообразной рутины и совсем немного радостей. Но зато в ней все было предельно ясно и просто — служба, казарма, наряды, караулы… А что его ждало на гражданке?.. Писем от Ленки не было уже почти полгода. Ленка, Леночка, Ленок, неужто забыла солдата, неужто закрутила с кем?.. «Что там с Елисеевой?» — спрашивал в каждом своем письме в Москву Саша, но о Ленке ни слова не писали ни мать, ни ребята. Ребята… Ехидный хитрован Пчела — не по годам деловой и практичный, он всегда был в курсе всех слухов и знал, казалось, все и про всех. Баламут, понтярщик и приколист Космос, сын, между прочим, профессора астрофизики, — неугомонный затейник, выдумщик и большой охотник до всего нового. Невозмутимый молчун Фил, мастер спорта по боксу, — всегда готовый прийти на помощь, надежный и крепкий, как скала… Они вместе уже сто лет — с первого класса — и, конечно, ждут не дождутся Сашиного возвращения. Вот только… Мать как-то упомянула, что его друзья связались с какой-то шпаной, да и сам Космос в своих посланиях прозрачно намекал на какие-то левые делишки… В Москве предстояло все выяснить — и насчет Ленки, и насчет пацанов. А ведь еще надо было найти работу, подготовиться в институт и постараться поступить хотя бы на вечерний… Словом, хлопот — выше крыши! — Эй, Белов, ты чего?.. — наводя на Сашу с Полем фотоаппарат, окликнул его Фархад. — А ну-ка, сделай «смайл»! — Что-то все равно тоскливо, — смущенно признался Саша и вздрогнул — это Поль, вывернувшись из-под руки, лизнул его в щеку. — Поль, дружище… — потрепал пса по загривку Белов и широко улыбнулся. Щелк! — сработал затвор фотоаппарата, и довольный Фара крикнул: — Есть, снято! «Ладно, приеду — разберусь! И с Ленкой, и с пацанами, и со всем остальным!» — подумал Саша. Он встал и, отбросив невеселые мысли, решительно сказал: — Все, Фара, пошли собираться! Пора домой двигать, в Москву!

****

Белов позвонил раз, другой — за дверью было тихо. От нетерпения у него чуть подрагивали руки. «Да что они там — спят, что ли?» — растерянно подумал Саша и припечатал кнопку всей пятерней. Ему было отлично слышно, как за дверью, надрываясь, верещит звонок. А больше — ни шороха. — Ле-на! — крикнул во весь голос Белов и пару раз от души приложился к двери кулаком. Еще раз прислушался — нет, в квартире Елисеевых была абсолютная тишина. Саша чертыхнулся про себя и, с досадой шлепнув напоследок ладонью по шершавой стене, подхватил свои вещички и рванул вниз, домой. Он открыл дверь своим ключом, тихо, стараясь не шуметь, вошел в квартиру. В большой комнате работал телевизор — шли новости. Не разуваясь, Белов шагнул вперед и замер на пороге. Мама сидела в кресле спиной к двери и смотрела репортаж о выводе войск из Афгана. Саша разглядел ее отражение в выпуклом экране телевизора — напряженное, тревожное лицо, нахмуренные брови и незнакомые скорбные морщинки у рта… Мама… — Ма, что ж ты замок-то до сих пор не поменяла? — вполголоса спросил он. — Разве так можно, а?.. Мгновенно развернувшись, женщина радостно охнула и бросилась на шею к сыну. — Саня! Санька, мой золотой! Санечка! Солнце мое!.. — приговаривала она, смеясь и плача, покрывая лицо сына бессчетными поцелуями, — Что ж ты не позвонил, Саня… Я же ничего не приготовила… — Мам, мам, ну что ты… — растроганно и смущенно бормотал Саша. — Я же прямо с вокзала… грязный… Ма, ну дай хоть умыться-то! Мам… Когда Белов вышел из ванной — посвежевший, с мокрыми волосами и голый по пояс, мать уже вовсю хлопотала на кухне. — Мам, а Елисеевы здесь, не знаешь? Татьяна Николаевна замерла, закусив губу, и сделала вид, что за шумом воды не расслышала сына. Саша появился на кухне и повторил свой вопрос: — Я говорю, Елисеевы-то где? А то я зашел — никто не открывает… — Вот если б ты позвонил, я бы уже и пирожков разных напекла, и пельменей твоих любимых налепила… — Татьяна Николаевна, не поднимая головы, говорила о своем, снова оставив без ответа вопрос сына. — А сейчас будешь яичницу есть, как беспризорник какой-нибудь! — Мам, да я в армии гвозди переваривал, а ты… — Так то — в армии, горе мое, а здесь — дом! — она с улыбкой повернулась к Саше и невольно залюбовалась им. Служба на границе не прошла бесследно — сын сильно изменился. Исчезла мальчишеская худоба и нескладность, плечи развернулись, руки налились мужской силой. И весь он был такой складный, здоровый, крепкий и упругий — ну прямо как молоденький гриб-боровичок! — Господи, Саня, а это еще что за новости? — мама коснулась наколки на левой стороне груди — эмблемы погранвойск. — Ну зачем, зачем это, а?! — Ма-а-ам… — с укоризной протянул Саша. — Ты что? Это же память — два года как-никак!.. И в этот момент с улицы послышался до озноба знакомый голос Космоса, усиленный мегафоном: — Пожалуйста, внимание!.. — он дурачился, подражая своеобразным интонациям диктора на вокзале или в аэропорту. — Военнослужащий Александр Белов, просьба спуститься вниз, вас ожидают! Повторяю… — Вот черти! — засмеялся Саша. — И откуда только узнали?!.. Он рывком распахнул окно и, навалившись голым животом на теплый подоконник, высунулся наружу. Под окном стоял старый, потрепанный коричневый «Линкольн» с нарисованными на бортах яркими языками пламени. На его широком капоте с мегафоном в руках приплясывал Космос. Рядом с ним, задрав головы вверх, стояли Пчела и Фил. — А-а-а-а!!! — хором завопили все трое, увидев своего друга. — Здорово, братья!!! — закричал Саша, широко раскинув руки в стороны, словно хотел обнять всех троих. — Белый!!! Саня!!! Давай сюда!!! Дуй вниз, генерал!!! — неслось снизу. — Ребята, да я с поезда только! — рассмеялся Саша. — Не понял! — выкрикнул Пчела. — А привальная?! Ты что, оскорбить нас хочешь?.. Фил, скажи ему, — подтолкнул он соседа. — Сань, какой поезд, ты че?! — махнул рукой Фил. — Мы ж тебя два года ждали! — Спускайся скорей! Улыбающийся Белов повернулся к матери. — Мам, я пойду, ладно? — Никуда не пойдешь! — нахмурилась она. — Сейчас иду! — крикнул вниз Саша, пропустив мимо ушей слова матери. — Ловите меня!!! — Сань, ну что это такое! Никуда твой Космос не денется! — Космоса она немного недолюбливала — этот шалопай вечно выдвигал какие-то дурацкие идеи, большинство из которых заканчивались разными неприятностями. — Мам, мам, ну чего ты? Я ж соскучился!.. — Белов торопливо чмокнул мать в щеку и побежал одеваться. — Пока не поешь — из дома не выйдешь! — решительно заявила вслед Татьяна Николаевна. — Голодным я тебя никуда не отпущу! — она подхватила с плиты сковородку и засеменила за сыном. — На-ка вот… Ну два кусочка хотя бы… Ну давай, котик… Саше пришлось одновременно натягивать джинсы, глотать обжигающе-горячие куски яичницы и оправдываться перед мамой за свое скоропалительное бегство из дома. — Мам, не сердись, ладно?.. Ты ведь в армии не служила… Ам… Татьяна Николаевна улыбнулась: — Да уж как-то не пришлось, это верно… — Ну вот! Поэтому не совсем понимаешь, что такое мужское товарищество!.. Ам… — Ой, ну конечно, куда уж мне!.. — с ехидцей согласилась мать, протягивая сыну очередной кусок. — Ну все, мам, все, я побежал. Ты не волнуйся, хорошо?.. — Саня, помни — ты обещал!.. — строго напомнила она ему в спину. — Ну что ты, мам! Так, пивка немножко — чисто символически!.. — ответил Саша уже с лестницы. Быстрая дробь молодых ног по лестнице — и Татьяна Николаевна осталась одна, с полупустой сковородкой и вилкой в руках. — Ох уж этот Космос… чтоб он пропал!.. — в сердцах пробормотала она и закрыла за сыном дверь.