if u wanna stay (редактируется)

Погасли закаты Мы стали так кратки И ноет под ребром моё тепло Ещё не выпал снег, но замело Становится скользко Позволь мне, я просто Перезимую на твоём плече Вытащу пули на твоём плече Вдруг станет легче

Наша Таня, Три дня дождя — Перезимую

***

      Жизнь с тревожностью похожа на русскую рулетку, в барабане вместо пуль панические атаки, можно рассчитать лишь вероятность, когда выстрелит, но даже это не всегда помогает. С этой индивидуальной психической особенностью справиться крайне сложно, совет от психологически здоровых людей «просто успокоиться» слышать до невозможности глупо, будто сказать инвалиду без ног встать и пойти, или человеку, болеющему раком, вылечиться. Обесценивание психологических заболеваний со стороны близких человеку людей зачастую приводит к суициду или попыткам.       Мне было всего четырнадцать, гематомы на бледноватой коже вовсе не украшали. Синяки на руках порой приходилось перематывать эластичным бинтом и врать тёте, что потянула связки, чтобы о избиениях ничего не прознали.       Был ли смысл в попытке убить себя, избавить себя от страданий иным способом, чтобы не приходилось больше врать? Порой я думала, что да, но был ли вообще толк тогда жить, чтобы так просто сдаться? Определенно нет.       Ты можешь кричать о своей боли, но хотя бы попытаться сделать хоть что-то, чтобы это прекратить.       Резать тело я не решалась, считая это немного глупым, но людей, делавших это, не винила. Для некоторых подавить моральную боль по-другому просто не получается, надо как-то выкручиваться, чтобы просто не сойти с ума. Я когда-то читала на форумах сообщения людей, переживших почти тоже самое, что и я сама, набираясь мотивации. Если они смогли, то и я смогу.       Иногда всё заходило слишком далеко. Однажды я проснулась от того, что меня душили. В собственный чёртов день рождения, который я с упоением ждала. На этот раз первой ударила я, вовсе не беспокоясь о моральных принципах в стиле «если бьют в левую щеку, подставляй правую». Тем не менее, винить свою сестру не стала. Я всё понимаю. Как ей больно, понимаю, почему так поступает, что каждое слово имеет последствия.       Забота о родителях привела к их гибели, от осознания до сих пор хочется волком выть, ведь чувство вины ни на миг не покидает, словно преследуя по пятам. Из неё стремительно развилась тревожность с паническими атаками. Дикий, потаённый страх вырывается наружу, сопровождаемый невозможностью говорить, и надеждой, что со временем это пройдёт.       Стало лишь хуже.

***

      Я не выхожу из дома неделю. В соцсетях ни Бину, ни Ликсу, ни, тем более, Чану, не отвечаю. Хоть и видела сотни извинений в сообщениях последнего, постоянные вопросы, где я пропадаю от Феликса, и просьбы выйти хотя бы в подъезд от Чанбина. На сильные стуки в дверь и угрозы, что он её нахуй выбьет вместе с петлями, не обращаю никакого внимания, сидя на кровати и смотря в одну точку.       Лучше поплакать одной, чем кого-то звать на помощь — такова моя суть. Хоть я и говорила парням, что если им плохо, то я могу выслушать и всегда помочь, но ведь тренера не играют, так ведь?       Целых семь дней я сижу в холодном от постоянного сквозняка помещении, отказываясь закрывать окна. Прохладный воздух нескончаемого дождя всегда помогал мне чувствовать себя лучше, но, кажется, этот раз стал исключением, ведь не помогает абсолютно ничего.       Глаза болят от постоянных слёз. Они настолько опухли, что всё жжётся, даже моргать больно. По ощущениям, я скинула в районе трёх килограммов, питаясь только водой и сигаретами. Причиной моего идиотского поведения послужили тревожность и панические атаки с самого утра, как раз после того случая с истерикой Чана из ничего.       По сути, это могло стать спусковым крючком, следом добавились частые воспоминания из детства и пошло-поехало. Есть не хочется совсем, общаться с кем-то тем более; я могу и без нравоучений обойтись. Всегда справлялась, справлюсь и сейчас.       Самостоятельность в таких ситуациях, вероятно, меня медленно убивает. На шестой день хотелось заснуть и не проснуться. Такое и раньше бывало, но не такое продолжительное время, как сейчас. Глаза открывать всё равно, что насыпать туда песка — неприятные ощущения один в один.       Принимала душ я почти в кипятке. Вода обжигала ледяную кожу, но прохладнее не делала — не было смысла. Раз в два дня я стояла под душем в районе часа, просто наслаждаясь каплями воды.       На седьмой с кровати встать не удалось, не устояла на ногах и обессиленно рухнула на пол, снова начиная плакать. Болит всё тело, в районе сердца щемит так, что дышать просто невозможно. Паническая атака снова подступает, протягивая ко мне склизкие щупальца. Страх непонятно чего овладел мной, вот только дышать глубоко, как раньше, не получается.       Я буквально задыхаюсь в своей боли и жалости, лёжа на ледяном полу.       Спустя час паническая атака отступила, возвращая контроль над телом, и истерический смех прорвался наружу рваными смешками. Мне всё чаще хочется сдохнуть на месте, последовав за своими родными.       В дверь снова постучали, на этот раз аккуратно, не в привычной манере Чанбина. Тот просто колотит дверь, словно боксерскую грушу, и, я уверена, там уже появились вмятины.       Я медленно поднялась с пола, опираясь на кровать рядом и сначала вставая на четвереньки, следом на ступни, и медленно пошаркала к окну. Мёрзлый воздух настолько надоел, что охота лечь на горячий асфальт и расплавиться. Руки не слушаются, адекватно повернуть ручку получилось только с третьего раза. Обессиленно выдохнув, я медленно поплелась к входной двери, с трудом переставляя ноги.       Даже повернуть замок несколько раз — то ещё испытание. Руки трясутся, как у наркомана без дозы, я возилась с этим в районе двух минут. Наверное, жалкое зрелище.       Дверь резко распахнулась, и в дверном проёме оказался обеспокоенный Чан, на этот раз без Феликса. Я стою в нижнем белье, но его, как я поняла, это не особо волнует. Ну… я объективно выгляжу отвратительно: толком не прочесанные волосы, огромные синяки под глазами, кожа бледнее, чем обычно, на лице скулы стали более заметны, рёбра виднееются сквозь тонкую кожу. Невооружённым взглядом явно видно, что я не питалась. Совсем. Это даже ребёнок заметил бы.       Кристофер молча прошёл, аккуратно отодвинув меня в сторону, будто я не человек, а фарфор. На точёном лице играют желваки, а я не знаю, что сказать. Слова застряли непроходимым комом в горле, и я молча опустила голову, не в силах скрыть своё замешательство. Закрыв дверь, он подватил на обессиленную меня на руки, перетащил на постель и, укутав в одеяло, включил напольный обогреватель.       — Что ты здесь делаешь? — слова даются с трудом, выходят с хрипотой. Последствия долгого молчания и постоянных криков в подушку, чтобы не пугать соседей. — Крис?       Названный медленно вздохнул и окинул меня нечитаемым взглядом.       — Ты выключила телефон, не отвечаешь на смс-ки. Чанбин тебе чуть дверь нахуй не выбил, а ты спрашиваешь, почему я здесь? — не сдержавшись, он грустно усмехнулся. — Действительно, Хёрим, почему? Как ты думаешь? Может, есть какие-то догадки? Ты хоть представляешь, как мы переживаем? Ликс с ума сходит, ищет тебя во всех моргах Кореи, блять, а ты спрашиваешь, какого хуя я здесь делаю?! — перешёл на крик Чан, стоя рядом с моей кроватью.       И мне резко стало стыдно. Я и правда не подумала о чувствах окружающих меня людей, эгоистично кинув всех в игнор. Снова.       — Если я скажу тебе, почему я так поступаю, ты не осудишь меня? — внутри что-то надломилось и я почувствовала, как по лицу непроизвольно потекли слезинки, сливаясь воедино на подбородке и капая на мои скрещенные в замок руки. Я говорю тихо, с хрипом, но, кажется, он всё прекрасно слышит.       — Я никогда не стану осуждать тебя, как и Ликс, и Чанбин. Все мы хотим лишь помочь тебе, Хёрим, пойми это. Мы всегда на твоей стороне. Даже если ты убьешь человека, мы не отвернёмся!       — Правда?       — Правда.       Собравшись с духом, я было начала открывать душу нараспашку, но парень перехватил инициативу:       — Давай ты всё мне расскажешь, но сначала покушаешь, хорошо?       Я виновато поджала губы и кивнула.       — Хорошо.       Чан убежал на кухню и вернулся через полчаса, в течение которых я формулировала свою речь и морально готовилась. С тарелкой куриного супа в руках он сел возле меня и начал медленно кормить с ложки, прекрасно понимая, что я даже не смогу выдержать веса тарелки в руках. Потом он поставил посудину с ложкой внутри на компьютерный стол и аккуратно, словно боясь спугнуть, лёг рядом со мной.       По началу мне было трудно связать и два слова, постоянно прерываясь, но он слушал меня, не торопя и не перебивая. Я рассказала про сестру, смерть родителей, тётю, тревожность, боязнь компании людей, панические атаки. Рассказала абсолютно всё, не скрывая. Абсолютно искренне, будто мы знакомы с детства. Казалось, что он был со мной всю жизнь, с самого её начала.       Под конец Кристофер молча обнял и… разревелся на моём костлявом плече, в перерывах между всхлипами говоря, как ему жаль, что нужно было прийти раньше и не бросать меня, сжимая в своих тёплых объятиях. Извинялся за своё глупое поведение, за то, что мы не познакомились ещё в детстве, за то, что не поддерживал и не спрашивал о моём прошлом и состоянии, чуть ли не за своё существование без меня. Я всё это время успокаивающее гладила его по спине, устало положив голову на его плечо, и невесомо целовала куда-то в район шеи, надеясь, что это поможет ему успокоиться.       Кто молодец? Я молодец! Слегла с температурой тридцать девять и пять на следующий день.       Чан остался у меня на ночь, грозясь, что будет спать хоть на пороге, лишь бы рядом. Он не оставил мне выбора, кроме как пустить его спать на диван.       Около пяти дней парень не отходил от меня ни на шаг, силком откармливал лёгкими супами собственного приготовления, гонял Чанбина за таблетками, не подпускал к сигаретам, как бы я не рвалась затянуться. Я получала болючие щелбаны и дулась, несмотря на своё критическое состояние. Ликс был в моей квартире чаще, чем дома, помогал Крису убираться и присматривал за «за этой безмозглой дурочкой», то есть, за мной, пока парень дремал на диване.       Порой Чану приходилось спать рядом с мной в кровати и посреди ночи просыпаться по несколько раз, проверяя температуру, и чтобы дать лекарства и жаропонижающие. На третий день он вызвал скорую, оплатил лечение и в ускоренном режиме научился у медсестер ставить самостоятельно капельницы.       Как бы я не брыкалась из последних сил, ему приходилось и купать меня, потому что не могла даже стоять самостоятельно, не говоря уже о мытье головы. Каждый день парни проведывали меня, в тайне от Чана кормили вкусностями, а после получали подзатыльники и крики, что мне такое нельзя. Последний же поселился в моей скромной обители. Оставив моё бренное спящее тело под присмотром остальных, он съездил домой за вещами первой необходимости и одеждой.       После всего пережитого вряд ли я смогу хотя бы заикнуться о том, что друзей у меня нет. Более того, теперь у меня их трое, и один из них стал чуть ли не самым лучшим, буквально вытащив с того света.       Окончательно на поправку я пошла через неделю. Чан каждый день ставил капельницы с лекарствами, кормил чуть ли не с рук, не отходил ни на шаг, как бы я не уверяла, что всё в порядке. В эти моменты Крис походил на бабушку, усердно старавшуюся всеми силами вылечить свою больную внучку, ворча, что нынешнее поколение совсем себя не бережёт.       В моменты мытья я по началу смущалась и материла его в своей голове, несмотря на свою безвыходную ситуацию, но со временем привыкла к его тёплым рукам, натирающим меня гелем для душа с запахом земляники. Порой меня передёргивало от постоянного стресса, и Чан гладил меня по голове, точно успокаивая, и это действительно помогало мне.       Я, как бы глупо это не звучало, постепенно училась принимать помощь со стороны. Всё чаще говорила о том, что меня беспокоит, зная, что никто не прогонит и не осудит. По началу да, было нелегко. Ломать себя и перестраивать заново всегда очень трудно, но, видя, как парни стараются ради меня, я брала себя в руки и работала над словами и поведением.       — Крис, нам нужно серьёзно поговорить, — я прошла на кухню и встала рядом с парнем, моющим посуду в фартучке с Hello Kitty. Он вообще бывает не милым?       — Хёрим, ты меня пугаешь, честное слово. Что случилось? Тебе снова плохо? — Чан, не поворачиваясь, продолжил натирать тарелку губкой, пропитанной моющим средством.       — Чанни, ты не хотел бы переехать сюда насовсем? — сейчас будет «Бам!».       Мыльная посуда выпала из рук и, громко ударившись об пол, разбилась на несколько неровных частей. А вот и обещанный «Бам!»… и кому теперь это убирать?       — Ч-чего?       — Съехаться. Жить в одной квартире, — спокойно ответила я, улыбаясь ему уголками губ.       — Я понял. Но что тебя сподвигло на это решение? — я медленно вдохнула и выдохнула, выравнивая усердно пытающееся выпрыгнуть сердце в нормальное состояние. Взяв веник с совком под раковиной, я слегка отодвинула его в сторону.       — Не могу смотреть, как ты разрываешься между мной и домом. Я же вижу, что ты не хочешь уходить, — Чан хотел перебить меня, но я подняла руку вверх, дав понять, что лучше не надо, иначе прибью. — Ты меня и голой, и с сальной головой, и больной видел, стесняться уже просто нечего. Ты, блять, буквально водил меня в туалет и держал, чтоб я не упала и не сдохла, — опустила руку и начала подметать осколки, чтобы милашка Чанни не поранился. — К тому же, хоть у меня и не было выбора, но ты ещё и мыл меня, когда я была не в состоянии.       Бан нахмурился и сел на стул рядом со столом, перед этим смыв с рук пену в раковине.       — Я не мог иначе, Рим. Ты умирала у меня на руках от недоедания и температуры, я не мог бросить тебя. К тому же, я думал, что тебя напрягает мое соседство.       — Наоборот, с тобой квартира не кажется такой пустой, — закончив с уборкой, я выкинула осколки в мусорное ведро и убрала взятое на место. Тщательно помыв руки, я села рядом. — С тобой очень комфортно и хорошо.       — А ты не боишься? — замялся он, от нервов теребя пальцами фартук.       — Чего это? — нахмурилась я.       — Ну… что я могу что-то сделать…       — Чанни, дорогой, не неси хуйню, прошу тебя. Если бы хотел — уже давно сделал, ты живёшь здесь больше недели. К тому же, ты спал со мной, — хитро глянула на него я и широко улыбнулась.       — С-спал?… — голос парня дрогнул. — Я… я не…       — На кровати, извращенец! — я игриво ударила его в плечо и закатила глаза.       — А, ну… кхм, да. В чем-то ты права, но как же мой сад? — обречённо вздохнул он, будто я ему женитьбу предлагаю.       — Будем ходить и поливать, — я слегка улыбнулась, с теплом в глазах глядя на такого домашнего Чана. Ну, раз уж ничего не сказал против, попытка посмотреть «с теплом» выполнена успешно!       — Вместе?       — Вместе.       Кристофер счастливо улыбнулся и обнял меня, подняв над полом. Кажется, я никогда не видела его таким счастливым и комфортным, как сейчас. Резко поднявшись, он стиснул меня в крепких объятиях и уткнулся носом в макушку, перебирая складки футболки на спине музыкальными пальцами.       — Эй, задушишь, я только в себя начала приходить!

***

      Находиться рядом с Хёрим очень волнительно. Постоянно хочется обнять или подержать её лишний раз за руки, согревая вечно ледяные ладони. Её умирающий вид разбивает сердце. Крис всеми способами пытался помочь вылечиться, чтобы снова услышать её саркастичные комментарии или смех с его очередной глупой шутки.       В душе Чан пытался не смотреть на голое тело девушки, её небольшую грудь или худощавые ноги, но со временем смирился, отвлекая себя мыслями о неправильности его поведения. Ведь ей было плохо, она не давала разрешения на всё это. Здравый смысл всегда побеждал, вытесняя пошлые мысли из его обычно светлой головы, ведь он так влюблен… просто до беспамятства, до хруста в рёбрах. Желание прижать её поближе к себе, никогда не отпускать даже под страхом смерти и быть всё время рядом поселились в нём, прорастая крепкими корнями сквозь душу.       Порой она тряслась от озноба по ночам из-за высокой температуры, и тогда Чан двигался ближе, аккуратно положив её голову себе на грудь, и прижимал к себе, отдавая всё тепло своего тела. Безмолвно поддерживая, даря такое драгоценное успокоение.       Пары приходилось пропускать, так что он взял больничный. Пришлось попросить Феликса два раза в неделю поливать цветущие растения возле своего дома и окончательно поселиться у возлюбленной, пока она не поправится.       Когда Хёрим стало лучше, Чан задумывался вернуться в свой родной домик, но то, как она прижималась к нему во сне, закидывая на торс ногу, грело сердце. Внутри будто взрывался вулкан, а горячая лава разливалась по сосудам вместо крови. Влюблённость перерастала в любовь, заставляя что-то в районе солнечного сплетения клокотать. Бан не мог отказать себе в удовольствии украдкой наблюдать за её лицом во время сна, проснувшись первым, пока ресницы Хёрим не начнут дёргаться, говоря о пробуждении девушки.       Обычно дни тянулись медленно и мучительно, но с парнем, по имени Бан Кристофер Чан наоборот очень быстро, при этом оставляя бурю различных эмоций, как хороших, так и не очень.       Она не понимала, почему при виде его всё чаще хочется улыбаться. Утром делать вид, что она не специально прижималась к его разгорячённому телу, а в душе наслаждалась горячими руками, делая отрешённый вид. Ну… хотя бы ради приличия.       В самом начале было сложно привыкнуть к новой личности в её обители вечной тьмы и грусти, ведь он разгонял тоску своими прекрасными шутками и беготнёй туда-сюда. То таблетки взять, то укутать потеплее, то разогнать ржущих парней, крича, что ей нельзя волноваться. Внутри словно что-то трепетало, заставляло краснеть, но Чан думал, что это из-за высокой температуры. Однажды она всё же проснулась первой, хотела встать самой и попробовать дойти до туалета, но, увидев умиротворённо спящего парня, не сдвинулась с места. Просто лежала и смотрела, как он мило сопел во сне и иногда улыбался, шепча её имя. В тот момент Рим хотелось прикоснуться к его лицу, зарыться в волосы. Сделать хоть что-то, чтобы быть ближе, но так потревожить чуткий сон. Лишь невесомо целовала его в нос и счастливо улыбнулась, смотря, как он начал ворочаться.       В итоге, каждую ночь, когда уставший за день Чан отрубался, словно по традиции девушка целовала его в нос, лоб или щеки. Сначала невесомо, но чуть позже осмелела и чмокала всё более настойчиво. Как бы это не казалось извращением, нет, это не так. Она боялась делать это днём, риск был слишком велик. Кто знает, как он отреагирует, верно?       Видеть его лицо каждый день, несмотря на болезнь, слышать его чудесный звонкий смех, отдающийся по всей квартире, ощущать его подле себя… было наслаждением, далеко заходившим за грань дружеских отношений.       Неужели она всё же позволила кому-то проникнуть глубоко в своё сердце?