Зимнее солнцестояние

«Зимнее солнцестояние — момент, когда Солнце проходит для Северного полушария через самую южную точку эклиптики, или в Южном полушарии через самую северную».

Ваня пробирался сквозь кровавые разводы на сером асфальте к центру противостояния, где его уже ждал связанный глава группировки Драконов, которая знатно подпортила им репутацию. Моросящий дождь портил причёску и только выглаженный чёрный плащ, который Ваня купил буквально на прошлых выходных. Настроение было отвратительное, так ещё и босс навешал на него выбивание информации (Ваня не любил этого делать, но продолжал, потому что такова его работа). Он переступал через израненные и побитые тела в костюмах, где вперемешку лежали и свои, и чужие. Из глубоких ран текла обжигающая красная кровь, разводами остающаяся на чёрных ботинках, что заставляло морщиться и внимательней идти (к тому же, уличные фонари здесь почти не работали, из-за чего сложно было не наступить на чью-то руку или ногу). Кто-то хрипел и кашлял, моля о помощи или скорой смерти, на что Ваня лишь отвернулся: как будто кому-то было дело. На самом деле, ему было. Они вызовут скорую после того, как увезут того главу, и если кто-то всё-таки выживет, Ваня оплатит им лечение. Коля жаловался, что тот слишком хороший, но в их мире, состоящем из убийств и насилия, не хватало жалости к другим. Возможно, Ваня не потерял свою человечность. Вадя — его напарник и человек, с которым они делили бутылку водки и одну сигарету на двоих чаще, чем Ваня стрелял из пистолета, — говорил ему всегда: — Ты добрый, Ванечка, просто ошибся когда-то. Вглядись в ошибки человека — и познаешь степень его человечности. Вадя был хорошим и понимающим: он не лез туда, куда его не просили, носил с собой блистер с обезболивающим (потому что мигрень мучала Дипинса больше, чем что-либо ещё) и старался поддерживать Ваню, как самого юного в их странной компании командиров. Ванечка в командиры не записывался — его туда Коля записал, и не спросил ни разу, а хочется ли ему этого. Не хотелось, конечно. Но это и не важно, ведь пока у него на среднем пальце поблёскивает кольцо с кандзи-камнем «один» и гравировкой на внутренней стороне, как у кольца Соломона, Ваня повязан узами с мафией сильнее, чем можно представить. Повязан с Колей в частности. В импровизированном центре противостояния стоял Вадя, прижимающий ногу к груди того смельчака, что пошёл против них. По бокам от Вади стояло четверо вышибал в чёрных костюмах и с дубинками наперевес, готовые кинуться на любого. Ваня поморщился: это была самая неприятная часть его работы. Он наклонился к телу, лежащему на мокром и холодном асфальте, похлопал по щекам. Тело что-то простонало, но глаза не открыло, а значит, нужно везти в здание. Ваня быстро напечатал сообщение своему водителю, скидывая координаты места, откуда их стоит забрать, и подошёл к Ваде. — Много убито. Плохо. Эвелон в ответ посмотрел на него внимательно и пожал плечами, говоря: — Жизнь такова. Их отвлёк шум откуда-то из-за угла. Ваня развернулся в ту сторону, выходя к дороге и замечая, как среди горы трупов возле одного из них сидел мальчик. Ему было на вид около тринадцати, может, даже меньше, и он выглядел жалким и побитым: в тусклом свете фонаря его лицо приобрело какой-то синий оттенок, а громкие рыдания доносились на весь проспект. Ваня подошёл ближе, замечая, как мальчик сжался сильнее, прижимаясь к телу женщины в цветочном платье. Гражданская. Такое случалось: иногда шальная пуля задевала гражданских, которые были не виноваты в этом. Рядом с женщиной лежал мужчина в офисном костюме, скорее всего, отец этого ребёнка. У Вани сердце сжалось: тот ведь совсем ещё малой, куда ему хоронить родителей? Не должны дети этого делать. — Там твоих родителей зацепило, пацан? — спросил Ваня участливо, и мальчик резко повернулся назад, посмотрел сквозь пелену слёз взглядом побитой псины и лишь кивнул в ответ. — Пошли, работа для тебя есть. Может, даже домом станет, — ответил ему Ваня, поправляя русые волосы и протягивая руку. Мальчик в ответ посмотрел заторможенно: у него явно шок и травма на всю жизнь останется, уж Ваня в этом разбирается, снова кивнул, вцепляясь в его руку. Ладонь у пацана ещё совсем маленькая и холодная. Ване его жаль.

***

Мальчика зовут Серёжа Пешков. Ваня советует ему забыть свою фамилию, потому что в мафии их нет, все используют прозвища. У некоторых родственники есть с той же фамилией, у некоторых ненависть к семье сильнее уз. Серёжа в ответ снова кивает, будто слова стоят непомерно дорого, но Дипинс понимает, что это из-за шока. Вадя его благие намерения не разделяет: он смотрит на пацана долго и пристально, а потом говорит: — Мертвецам все равно: что минута — что час, Что вода — что вино, что Багдад — что Шираз. Полнолуние сменится новой луною После нашей погибели тысячи раз. Вадя странный и говорит в основном цитатами, которые никто никогда не понимает, так что Ваня отмахивается от его занудства и берёт мальчика с собой в офис. Они, конечно, мафия, но здание держат вполне себе обычное, ничем от контор не отличающееся, лишь на нижних этажах есть помещения для допросов да медблок, в котором Амина каждый раз жалуется на мелкие раны и мажет их мазями всякими пахучими. Пацан садится в его кабинете, где на столе разбросаны недописанные отчёты о миссиях и те бумаги, что ему присылают владельцы всяких заведений. Ваня честно пытается их проверять, но он исполнитель в первую очередь, а не бизнесмен, так что неровных стопок белых листов на столе и впрямь много. В допросной (серая комната со стулом, к которому привязан человек, двумя вышибалами, Ваней и Вадей за прочным стеклом, наблюдающим за ними) особо ничего интересного не происходит. Ваня отключается сразу, как заходит туда, строит из себя такого крутого, ногти вырывает с кожей, не церемонясь, а человек орёт в ответ, благим матом кроет и после третьего сдаётся. «Слабак», — думается Ванечке. После пятого ты уже и боли не чувствуешь, лишь первые три по-настоящему больно. Ради Коли Ваня бы сам себе повырывал все ногти, но ни слова бы не сказал. Не то чтобы у него не было возможности проверить. Мужчина говорит что-то о том, что его подставили, что он просто исполнитель, но у него на груди набит золотой дракон, такой, какой по сведениям Льюиса есть у главы, так что Ваня ему не верит. Любой в попытке спасти свою шкуру будет придумывать что угодно, и этот мужик, что смотрит загнанно и испуганно, может и силён, но в руках Вани рассыпается и становится ничтожеством. Хотя, возможно, он им и был. Чужая кровь пачкает всё тот же чёрный плащ, и Ваня снимает его, оставаясь в жилете и кипенной рубашке с закатанными рукавами. Плащ жаль, нужно будет утром в химчистку заехать, да решить, что с малым делать. Он сидит там же, где Ваня его и оставил, особо не шевелясь, и парень достаёт из массивного шкафа серую толстовку, кидая её мальчику. Ночи холодные уже, хоть и конец сентября всего, а домой идти два квартала (Ваня собственную машину не берёт с собой на вылазки, а то мало ли: у того же Хироку её взорвали раз). — Надень, пацан, — на что тот морщится, но толстовку надевает. Она чистая: пахнет приятно порошком и на ощупь мягкая очень. — У меня имя есть, вообще-то, — говорит он недовольно, взлохмачивая чёрные кудряшки. Ваня еле заметно улыбается, подходит к нему и кладёт руку на худое плечо: — Заслужи, чтобы тебя по имени называли, — и разворачивается, накидывает на себя грязный плащ и звенит ключами. Они выходят из кабинета, и пока Ваня закрывает дверь на ключ (а на связке поблёскивает значок с Акацки), на них пристально смотрит Вадим, стоящий в тени коридора. Он тихо шепчет под нос себе: — Горе налегает сильнее, если заметит, что ему поддаются. И уходит в сторону кабинета босса. У него ещё отчёт горит.

***

В квартире бардак двухнедельный, потому что ровно столько Вани тут не было. Сначала поездка в Лондон и договор с главой мафии о сотрудничестве, куда Ваню взяли чисто из-за знаний языка (и милого британского акцента), потом перелёт в Таиланд (и отходняки от вакцин против всяких насекомых), сделка про поставку новых сортов марихуанны, перелёт обратно домой. Успел только сумку бросить в коридоре, как позвонил Хироку и сказал певуче: — Выезжай, Первый, Босс вызывает. Зачем там был нужен Ваня, непонятно до сих пор, но он, словно пёс на привязи, приехал по первому требованию. Ваня разувается, кидает плащ на кресло и проходит внутрь квартиры. Она светлая и просторная, с мраморным полом и блестящими потолками. Пустая правда, не обжитая совсем, но Ване не с кем её украшать, да фото в рамочках вешать. Мафия — семья, но не та, с кем будешь стенд из полароидов делать, а та, о которой лучше никому не рассказывать. В холодильнике пачка кетчупа, а где-то в шкафу есть макароны, но ему не хочется готовить, потому он просто идёт в свою комнату, бросая пацану: — Что любишь есть? Я возьму доставку. Пацан на пороге мнётся, неуверенно проходит в гостиную и садится на белый диван. Диван на самом деле местами в пятнах от вина (потому что у Вади руки кривые), его тоже нужно почистить, и Ваня мысленно добавляет это в список дел, о которых он завтра не вспомнит. — Пиццу с ананасами. — Окей, хорошо, — Дипинс уходит в свою комнату, переодевается в домашнюю одежду и звонит в доставку круглосуточную, где он частый клиент. У него скидок там больше, чем он платит за заказ, зато Ваня уверен в качестве того, что ему привезут. От себя он добавляет ещё стандартную пепперони, потому что думать о какой-то пицце с трюфелями или морепродуктами не хочется: душа просит чего-то обыкновенного. Он входит в комнату, видя, как пацан рассматривает кинжалы в стенде, останавливаясь ровно напротив клинков Вермахта, которые Ване подарил всё тот же Вадя (за то, что диван испортил). Ваня тащится по ним и коллекционирует, так что это единственная ценная вещь в его квартире (тот же макбук такое дерьмо по сравнению с количеством оружия, которое здесь хранится). — Нравятся? Серёжа вздрагивает, поворачивается на шум и выглядит испуганным. Дипинс думает, что к нему не стоит так резко подкрадываться, потому что явно понятно, что его оглушили выстрелы. Удивительно, как не зацепило. — Да, красивые, — он отмирает, идёт в сторону ванной, чтобы помыть руки, и Ваня замечает на них засохшую грязь, кровь и царапины. Они ужинают (на часах около четырёх, может, завтракают?) в относительной тишине, пока малой, еле впихнув в себя кусок пиццы, интересуется: — А что со мной будет? Ваня прикладывается к бутылке Tommasi, без бокалов даже, и нет, ему не стыдно. Вино согревает изнутри и даёт расслабление, но не способно забрать обжигающую несправедливость этого мира и отвращение к себе. Ваня топит в красном сухом горечь и неспособность повлиять на прошлое, топит ненависть и страх. Конечно, его это не спасает и никогда не спасёт, но так становится на пару минут легче. — У тебя родственники есть, которые заберут тебя? Пацан отпивает немного сока, переводит взгляд на бутылку вина, и Ваня протягивает его ему. Пускай. — Нет. Отец из детского дома, а бабушка и дед по маминой линии уже умерли, — он морщится от алкоголя, прикладывает руку к носу, но не кашляет. — Сколько тебе? — Двенадцать полных. Ваня сидит на кухне в четыре утра и спаивает малолетку. Боже, как хорошо, что Коля не в курсе и никогда не узнает, а то отстебёт его по полной. — Детский дом тогда, — он делает паузу, смотрит на испуганного пацана, что сжимает руки в кулаки и смотрит на стол. Пацан совсем юный, видно, родители его любили, и одежда на нём приличная и опрятная, и волосы густые и кудрявые, щёки полные и пунцовые. У Вани щёк таких никогда не было. У него была мать-проститутка, которая трахалась при нём с мужиками, что били её до синяков и сломанных рёбер. Потом эти мужики били уже Ваню, потому что он никогда не мог просто промолчать, как его о том просили. У него была единственная курточка на любую погоду, плохие оценки в школе и зависимость от наркотиков в двенадцать (просто Ваня умел драться и был действительно быстрым, а старшим парням так хочется чего-то нового). У Вани то и игрушек не было никогда, не то что нормального воспитания. Он вырос мудаком и моральным ничтожеством, для которого в понятие нормальность входит поить вином малолетку на собственной кухне после того, как пытал другого человека. Ваня — очень плохой пример. И из него уж точно плохой родитель. — Либо будешь работать на нас. Я поговорю с боссом. — Зачем Вам ребёнок? — в этом и загвоздка. Ваня не знает, как обьяснить Коле внезапное пополнение. И что делать с документами — понятия не имеет. Но он знает, что Коля всё решит. Для него точно. — Поверь, у нас много спокойной работы в офисе с бумажками. Да и… — я не хочу, чтобы ты в тринадцать лежал в наркологическом отделении, а дальше четыре года жил на транквилизаторах Ваня так и не говорит. Он улыбается той своей мягкой улыбкой, которую заслуживает лишь босс, Вадя (и, возможно, Хироку) и продолжает: — в детских домах дерьмово. Пацан кусает губы, но не плачет, держится. Лишь сильнее жмурится, выдыхая почти неслышно: — Спасибо. И Ваня думает, что всё образумится.

***

Коля смотрит на него в ахуе, пока Ваня встаёт с колен и стирает капли спермы со рта. Ванечка — мальчик послушный, он заглатывает глубоко, давно избавившись от рвотного рефлекса, вылизывает мокро и полностью, в спине прогибается, в глаза смотрит. Ванечка знает много способов, как расслабить Колю, перед тем как сказать что-то максимально плохое и проблематичное. Вот так, вместо того, чтобы полезть целоваться, Ваня выдаёт: — Я пацана вчера подобрал, — и смотрит так внимательно и виновато, но твёрдо, непреклонно, что у Коли слов вот совсем нет. Хочется спросить что-то типа: ну и нахуя? Что-то типа: ты ёбу дал вообще? Или: решил поиграть в Иисуса в кирхе для набожных прихожан? Но Коля всё это проглатывает, сажает Ванечку к себе на колени, пока с опавшего члена слюна чужая стекает, и смотрит внимательно. Таким взглядом, что хоть сейчас хочется под землю залезть, да только на Ваню это не работает. — Хочешь повторения Сансары? — и Коля не любит задавать простые вопросы; Коля любит играть в хорошего и выполнять все ванины капризы, потому что знает, что благодарить тот умеет. Сам ведь выдрессировал. — Я просто не смог мимо пройти. Он же так похож, — на меня остаётся горечью и недосказанностью на тонких губах, и Коля целует их, но совсем нежно, легко касаясь. — У него кто-то есть? — Нет. Пацану двенадцать, — как и было мне. — Его нужно лечить от зависимостей? — весело говорит Коля, на что Ваня тычет его в бок и сильнее ёрзает на коленях. У них обеденный перерыв, закрытый изнутри кабинет босса мафии, тяжёлые бордовые шторы на панорамных окнах и удобные диванчики в углу (проверяли лично). — Нет. Его любили родители. По крайней мере, так выглядит. Ваню родители не любили особо. Коля не часто вспоминает, как, будучи девятнадцатилетним исполнителем, носящим кандзи с единичкой (то самое колечко, что сейчас носит Ваня), увидел по дороге домой, как трое парней избивают совсем ещё ребёнка. Коля тогда не знал всю предысторию, он просто вступился за и так побитого парня, что смотрел своими расширенными зрачками совсем невменяемо. Как оказалось позже, в тот день его мать избили до смерти, а Ваня зарезал того мужчину. И не жалел. Это вышло случайно, он был под синтетической дурью, которую ему те три парня-старшеклассника и дали. Тогда Коля решил защитить парня, договорился о больнице, оплатил лечение и стал кем-то вроде старшего брата. Ваня в больнице мучился около трёх месяцев, и после этого никогда даже травку не курил, потому что знал, что риск сорваться велик. Коля был рядом. Обнимал крепко, прижимая к себе, укутывал в плед и приносил сырный попкорн под фильмы. Трахаться они начали, когда Ване стукнуло шестнадцать, и это было так очевидно и понятно, так нормально для них, что никогда и не было перехода на новый уровень отношений. Они были друг у друга. Их никогда бы не связал брак или отношения, слишком опасно для организации, но связь между ними всегда была сильной. Потому и сейчас они трахаются (чаще всего в кабинете Коли, реже — в его квартире), потому Ваня знает, что ему разрешено многое, особенно, спасти пацана, который так похож на него. — Ты же понимаешь, что он подросток, и на него не нужно проецировать комплекс нехватки отца? Это болезненная тема, и Коля не ищет лёгких формулировок для того, чтобы спросить главное. Дипинс уже давно не мальчишка: ему восемнадцать, но он должен понимать, что не годится в родители. — Да. Потому по документам я не хочу его оформлять на себя. — Я что-то придумаю. Коля ласково проводит по его спине рукой. В его объятьях Ваня чувствует себя в безопасности.

***

Так проходит целый год. Пацан обучается всему, что ему понадобится в будущем. Он ходит в школу, и Ваня на пару с Хироку следят за его оценками, особенно настаивая на изучении языков и математики. Хироку учит его стрелять, потому что в этом он определённо хорош, и в перерывах рассказывает истории о том, как его тренировали потомственные ниндзя в Японии. Ваня в эти сказки не верит, но у того корни и правда японские, и имя подходящее, а фамилию он никогда не называл. Хироку мастерски владеет катаной и читает мангу по ночам, из-за чего не высыпается (и Ваня заботливо приносит ему кофе, потому что он хочет о нём заботиться). У Хироку кандзи с тройкой, кунаи в набедренной сумке, и пистолет в креплении. На режущих привычней и удобней, но верная пуля редко подводила. Серёжу учат стрелять (не для того, чтобы в ближайшем будущем убивать, а потому что это неотъемлемая часть в их работе). Серёжу знакомят со всеми исполнителями, и он нравится всем, кроме Вади (тот не объясняет, почему) и Льюиса, которому просто наплевать на него. Серёжа приводит домой к Ване одноклассников, с которыми залипает в приставку, представляя самого Ваню старшим братом. Дипинс думает о том, что было бы, встретившись они в какой-нибудь закрытой школе. Он бы занимался на секциях спортом, а Серёжа днями бы играл во что-то, недосыпая, из-за чего Ваня бы ругался на него. Не было бы мафии, колец на руках, убийств и крови. Они были бы просто школьниками… Интересно, жили бы они вместе и дружили с самого первого дня или никогда друг друга бы не замечали? Интересно, насколько легче было бы? Ваня сидит на кухне и пьёт из бокала вино, вчитываясь в ровные буквы отчёта, который ему прислали из борделя. Картина складывается не очень — Ваня думает, что стоит приехать туда и напомнить главному администратору, кому он служит, как в комнату заходит Серёжа, держа в руках тетрадь. Он достаёт второй бокал, присаживается и наливает себе немного, кидая ту самую тетрадь на деревянный стол. Пацан выглядит помятым и уставшим, под глазами залегли тени, и Ваня думает о том, чтобы дать малому отдохнуть пару дней от тренировок и дополнительных уроков. — Я не понимаю, как это решать, — он показывает задачу из геометрии о подобных треугольниках, и Ваня напрягается, пытаясь вспомнить хоть что-то. У Вани всегда с геометрией и алгеброй было хорошо, потому задача решается за десять минут с подробным объяснением, на что Серёжа ему в ответ улыбается широко-ласково, и берёт его руку в свои две (что стали чуть больше), искренне благодаря за помощь. Он дописывает домашнее задание на той же кухне, и Ваня включает главный свет, потому что уже достаточно темно, и Серёжа может испортить себе зрение, сидя в полумраке над тетрадью. Ваня думает, что у него неплохо получается ладить с малым. Серёже скоро четырнадцать, он вытягивается невероятно быстро, а чёрные кудряшки теперь короче, чем были, но всё такие же пушистые и, наверное, мягкие. Ваня чувствует тепло и нежность, которая затапливает его изнутри, и её некуда деть; она не растраченная ещё с самого детства, и Ваня не знал, что её так много осталось внутри. Потому он разогревает им ужин и накрывает на стол сам, пока Серёжа делает географию, и треплет его по волосам, убеждаясь: да, мягкие. — Что завтра делаешь? — спрашивает пацан чуть позже, когда они ужинают пастой. За прошедший год Дипинс улучшил свои кулинарные навыки, ведь теперь готовить приходилось для кого-то, а не только для себя. — Нужно в бордель съездить, администратору предъявить за отчёты. А ты? Серёжа забавно втягивает в себя макароны, со свистящим звуком, и соус размазывается по его лицу, на что Ваня лишь хмурится и подаёт салфетку. — В школу, потом нас отвозят в театр зачем-то. Скука смертная, я бы лучше с тобой пошёл. — Ты же понимаешь, что там я буду злым дядей, который решает дела? — Я люблю, когда ты злой дядя со всеми, но милый со мной, — это заставляет меня чувствовать себя особенным. Серёжа улыбается с иронией и вызовом, и Ваня думает, что хорошие родители бы никогда не стали брать своих детей на разборки, но Ваня ему не родитель и никогда не был хорошим, так что он лишь кивает, допивая второй бокал. Не следующий день, сидя в кабинете администратора, Ваня старается спокойно пить кофе, слушая, как взрослый мужчина с лепетом и страхом рассказывает, почему некоторые девушки отказались работать. Ваня улыбается и кивает, но ничего не говорит в ответ, на что Алекс всё больше и больше рассказывает. Алексу около тридцати, он одет в хороший и дорогой костюм от Prada, и часы на его запястье начищенные и сверкающие, а волосы уложены гелем назад. Он излучает всем образом силу и уверенность, но знает, что есть те, кто посильнее его будет. — Хватит, — мягко отвечает Дипинс, смотря на сжавшегося мужчину в своём роскошном кресле. Он встаёт, подходит ближе, склоняясь к лицу того, и выдыхает: — Ты думал, я не узнаю, из-за кого они ушли? — он проводит костяшками пальцев по чужой щеке, а после сжимает его подбородок, наклоняя вверх: — Какого хуя ты ничего не сделал с тем, что их избивал какой-то долбоёб? Ты думал, я не узнаю? — с этими словами Ваня опрокидывает его стул назад, из-за чего мужчина падает, закашлявшись. Он весь сжимается и жмурится, начинает извиняться и молить о пощаде, и Ваня ни на секунду не задумывается о том, чтобы просто отпустить его. Алекс не заслужил этого. — Ты забирал деньги себе, а они работали по тому же прайсу, получая увечия. И сейчас ты мне скажешь, кто это был, а взамен я буду не слишком сильно тебя избивать, — Ваня ухмыляется, ставя ногу ему на грудь и надавливая всем весом. Мужчина хрипит что-то, кивает пару раз, и Ваня пишет вышибалам, что стояли за углом здания, сообщение, чтобы приходили и забирали Алекса. — Имя. — Майкл… — мужчина закрывает лицо руками, понимая, что его не отпустят. Он выглядит помятым и уставшим, и Ваня в ответ лишь перестаёт давить ногой, разглядывая растрепавшиеся светлые волосы. — Он… — мужчина кашляет ещё раз, но всё же продолжает, — он работает не один. Я… я не знаю, кто над ним, но кто-то… кто-то есть. — Хороший мальчик, — Ваня ласково улыбается и продолжает: — Бить тебя я не буду, — что означает бить тебя буду не я. Ваня вглядывается в него внимательно, и не похоже, что тот врёт. Дверь открывается, и внутрь входят четыре мужчины в костюмах и Серёжа. Они забирают Алекса, который даже не сопротивляется, зная, что это бесполезно. Ваня пишет сообщение Льюису, который лучше других умеет выбивать информацию, и смотрит на пацана. — Подслушивал? — Нет, на рецепции общался с девочками. Они напуганы, знаешь, — Серёжа обхватывает его за предплечье и тянет назад, в коридор. Ваня гладит его по волосам и доверчиво обещает: — Больше не будут. Льюис выглядит невероятно счастливым, когда к нему притаскивают предателя (а именно предателем Алекс и был). Он по-дружески закидывает руку Ване на плечо, восклицает: — Хорошая работа, baby! — и летит в допросную. Льюис странный. Он похож на подростка, хотя ему уже двадцать пять; и у него длинные пепельные волосы, большие голубые глаза, смотрящие со скукой и презрением, и помешательство на экспериментах. На трупах. Он ведёт какой-то блокнот, куда записывает всё, что исследует, и особенно радуется, когда к нему приносят ещё теплое тело предателя. Когда такого долго не случается, Льюис сам звереет, выискивает крыс в мафии, раскрывает всю их подноготную и получает от Коли разрешение на проведение опытов. Коля учёного держит: во-первых, тот следит за обстановкой внутри, во-вторых, он невероятно умён и рассудителен — от таких не отказываются. На самом деле, они все немного ебанутые. Мафия забирает всё человеческое и несёт в себе лишь опасность, но они служат ей и готовы жизнь отдать за босса. Даже Льюис, который не привязан так сильно к ним, носит кандзи с четвёркой и является доверенным человеком. Вадя как-то раз сказал ему: — Человек свою судьбу должен выбирать, а не принимать. И они выбрали. У них у всех разные причины, тяжёлое детство и ментальные проблемы из-за родителей или отсутствия как таковых в жизни, а может, кому-то просто нравится — это и неважно. Мафия чёрная, обволакивающая, от неё остаётся металлический привкус на губах и пятна крови, что не отстираются, да только им всем уже плевать. Затянуло, да надолго, до конца жизни. Из мафии уйти невозможно, не отпустят (может только Ваню, но он не уйдёт — не сможет). Из мафии выносят вперёд ногами, но каждый раз приходит кто-то новый. Такие вот они. Пацан подходит к нему ближе, обнимает со спины робко, шепчет: — Пошли домой, Вань. И Ваня думает, что Серёжа — это тоже его выбор. Ваня не знает, правильный он или нет, но Серёжа домашний и мягкий, и он заваривает ему по утрам кофе, убирает бардак в квартире и много рассказывает о звёздах. Не то, чтобы Ваня интересуется звёздами, но это и не важно, пока Серёжа обнимает его, как большую игрушку, и его ломающийся голос в тишине квартиры раздаётся оглушительно громко; прямо так, как он бы раздавался в холодной и тёмной душе Вани. — Пошли. Майкла так и не находят.

***

Серёже пятнадцать. На его день рождения Ваня ведёт его в планетарий, потому что тому нравятся звёзды и фильмы про космос, он часами рассуждает о том, есть ли жизнь где-то ещё (конечно, есть, ведь вселенная расширяется и вообще считается бесконечной), когда случится слияние Андромеды и Млечного пути, и как произошёл момент сингулярности. Серёжа немного помешан на этой теме, но лучше астрономия, чем наркотики. Серёжу к убийствам Ваня не пускал, но так уж вышло, что на одном мирном задании с Хироку их ждала засада, и малого схватили в заложники. Шавки из организации почему-то думали, что Серёжа ничего не может, но тот ловко вывернулся из захвата и небольшим ножом, который носил в целях сохранности, перерезал тому артерию на шее. За пару секунд. И пока остальные стояли в шоке, по ним Хироку открыл огонь. Серёжа тогда жутко перенервничал, не выходил из квартиры несколько дней, пока его не отпустило. Ваня заботливо готовил ему кушать, таскал домой Амину, которая перебирала волосы мальчика, пока тот лежал на её коленях, и Льюиса, которого лучше бы не таскал, он вообще бесчувственный. Амина тогда шептала всякие милые вещи, обнимала, купила огромный телескоп, лишь бы пацану лучше стало. Амина вообще за него так испугалась, что пила пару дней успокоительное, ведь привязалась сильно. Да и Ваня тоже привязался. Они жили вместе уже больше двух лет, почти каждый день ужинали вместе, вместе проводили выходные. Ваня был плохим родителем, но всё же не худшим: у подростка был хоть какой-то человек, который жизнь свою положит, лишь бы тому было хорошо. Лишь бы он был в относительной безопасности. То, что Серёжу ждёт роль исполнителя, было очевидно. Только вот после того злосчастного вечера Ваня посадил его напротив на кухне и серьёзно сказал: — Я не хочу, чтобы ты служил мафии. Ты знаешь, что Коля тебя отпустит, я смогу договориться, — пацан в ответ посмотрел на него внимательно, удивляясь, сказал резко: — И что мне тогда делать? — Пойдёшь в университет, получишь полное образование. У меня есть деньги, я отправлю тебя туда, куда захочешь. Подальше от мафии и убийств. Ты не такой человек, понимаешь? — ты светлый и домашний, ты тёплый, ты такой родной, мне так страшно за тебя, Боже. Но прав был Ницше. Во всём прав. Потому что Серёжа его не послушал. — Мне это не нужно. Я хочу быть рядом. Кто за тобой присмотрит? — Вадя, к примеру. Хироку, Амина, Льюис? Коля тот же? — Нет, это не то. Давай позже вернёмся к этому разговору? Всё-таки мне ещё долго до университета. Ваня больше не поднимал ту тему, а Серёжа на тренировках старался ещё усерднее, чем раньше. — Эй, Ваня! — дёргает его за рукав пацан, тыча пальцем в огромный телескоп, — взгляни на луну. Она сегодня такая красивая. Луна и правда красивая: с разводами, цветная такая. Рядом стоящая Амина пихает его в бок, желая тоже посмотреть. За ним увязался ещё и Хироку, который души не чаял в пацане. Впрочем, как и тот в нём, иначе как объяснить их двойное помешательство на аниме и манге (пацан скупил все тома Kimetsu no Yaiba, и делай, Ванечка, что хочешь с этим). Так ещё и Хироку подбивает его на то, чтобы скупить все тома Наруто (а их очень много, вообще-то, и куда это складывать — непонятно!) Они ходят по планетарию, рассматривая макеты вселенной и разных созвездий, и пацан в таком восторге, что буквально светится изнутри. Этот день чудесный и солнечный, и Ваня позволяет себе расслабиться, попивая колу из стаканчика, просто смотря на то, как Серёжа, Амина и Хироку счастливы. В какой-то момент последний отходит в туалет, и они ждут его уже достаточно долго. Амина обеспокоенно говорит: — Может, случилось что? — Я проверю, присмотри за пацаном, — отвечает ей Ваня, идя в сторону туалетов. Там небольшая толпа, и Ваня немного паникует, толкает людей локтями, пробираясь внутрь и без проблем узнавая серый свитер Хироку, его перекошеннное лицо и длинные тёмные волосы, перепачканные в крови. Он подрывается с места, падает на колени, пачкаясь, прижимает пальцы к точке пульса на руке и не чувствует его. Дипинс прижимает свой пиджак к чужой перерезанной шее; кто-то подбегает к нему и забирает ткань из рук, тем самым освобождая его сообственные руки. Ваня в шоке и ужасе разрывает одним из кунаев из маленькой сумки свитер и начинает делать искуственное дыхание, в надежде услышать чужое дыхание, но... Время стирается, пачкается в кровавых разводах, как руки Вани и его одежда, растекается по холодному полу туалета, и Ваня приходит в себя, когда его оттаскивают сильные руки врачей. Хироку забирают на носилках, но... Ване и так всё понятно. Он замечает, что рыдает, когда к нему, обессиленному и измученному, подходят Амина и Серёжа. Те выглядят так же ужасно, сжимают до побелевших костяшек кулаки и не понимают. Кто? Повисает немым возгласом. Кто убил Хироку? Кто знал о том, что они идут в планетарий? Дома Ваню в своих объятьях сжимает Вадя, что принёс пару бутылок виски с желанием наебениться. Завтра им нужно ехать в похоронное бюро и заказывать место на кладбище. Хироку всегда говорил о том, что хотел бы себе красивую могилу в японском стиле, на что Ваня ругался и отвечал, что ему рано о таком думать. Хироку не было даже двадцати пяти. Могилу Ваня оформляет и правда в японском стиле. Ему помогает пацан, Амина, Коля, даже Льюис и Слава, вернувшийся с затяжной командировки в Тайланде. Они смотрят на цифры на надгробном камне, и каждый из них думает о том, что Хироку такого не заслужил. Он был замечательным, открытым и интересным. Он рассказывал захватывающие истории, заботился, как мог, и привил им всем любовь к аниме и манге. Коля подходит ближе к Ване, обнимает его крепко и шепчет: — Я боюсь, что такое будет с тобой, Вань, — и это сильнее любых слов о любви, это сильнее эмоций и чувств. Это красная нить, связывающая их годами, это желание защитить и привязанность. Это так обжигающе тепло, что больно. Ваня с ужасом понимает, что у него таких людей двое. Коля и Серёжа. На камне выбито: От­ку­да все приш­ло, ту­да все и уй­дёт.

***

Серёжа отсчитывает секунды до того, как лапша заварится. Он взял себе привычку покупать раз в неделю лапшу в японском магазинчике неподалёку, куда впервые его отвёл Хироку три года назад. Прошло уже несколько месяцев, но его смерть всё ещё ощущается зияющей раной внутри на том месте в душе, где был он. Но хуже всего, определённо, пережил это Ваня. Серёжа держался только ради него. На Ваню смотреть страшно: пока он занимался похоронами и могилой, то мог хотя бы немного спать, но как все дела закончились, а Коля выдал ему отпуск и отправил домой, Ваня перестал спать. Вообще. Он просто не мог, и пришлось идти к психотерапевту и назначать повторный курс лечения, потому что случился сильный откат. Серёжа тоже пошёл к нему: ему не назначали таблетки, но он провел около десяти сеансов, сидя в светлом кабинете врача и разговаривая. После этого стало и правда легче. Босс часто приходил. Они с Ваней лежали на диване в гостиной, укутанные в серый плед со снежинками, купленный в Икее Серёжей когда-то давно, когда он решил обустроить квартиру. Поэтому теперь на подоконниках у них стояли кактусы и один фикус, на стенах висели разные фото и картины, а в коллекции кинжалов было огромное пополнение (они Серёже тоже нравились). Подросток пытался не мешать Коле и Ване, зная, какие между ними отношения, но когда Ваня сам просил лечь рядом, то закидывал свою руку на него, обнимая с другой стороны. Коля смотрел внимательно и изучающе, но молчал. Конечно, Серёжа всё понимал, потому что ему было почти шестнадцать, и половое созревание достигло его так же, как и всех его одноклассников. Он видел в Ване фигуру своего брата, пока в какой-то момент не осознал, что, вообще-то, пиздецки влюблён в него. Это было нормально и очевидно: Ваня заботился о нём, покупал вино, когда Серёжа шёл на ночёвки к друзьям, готовил самую вкусную пиццу с ананасами и помогал с практикой английского. Ваня был солнцем. Не личным, конечно, но всё же солнцем. И Серёжа никогда не боялся сгореть в его лучах, потому что ими Ваня одаривал и других людей тоже. Просто Серёже досталось довольно много (однако, не всё). Между ними не было никаких связей, так что Серёжа без зазрения совести целовался с девочками из своей школы на дискотеках и с парнями на вписках в квартирах, пока родителей не было дома. Как-то раз Ваня сказал ему, что он даже не уверен в своей ориентации, потому что кроме Коли у него никогда никого не было, на что Серёжа лишь удивился и позавидовал боссу. Но надеяться на что-то, конечно, не мог. Кто он такой, чтобы иметь какие-то права на Ваню? Он — один из тех, за кого бы Ваня мог умереть. Серёжа проходит на кухню, где в тусклом свете парень читает очередной отчёт, хмурясь немного. Дурак, думается Серёже, включи нормальный свет, но Ваня его никогда не включает, когда работает. Это делает подросток. Подходит ближе, кладёт руки на чужие плечи, разминая их, и Дипинс в ответ довольно откидывает назад голову, щекоча отросшими волосами кожу на запястьях. Серёжу подбрасывает аж. — Как хорошо, — выдыхает Ваня, распрямляя затёкшие плечи, пока их массажируют мягко, нажимая в нужных точках (господи, Амина, Серёжа купит тебе лучшую палетку хайлайтеров от Dior). — Спасибо, Серёжа. — Мне вот интересно стало, Вань, — он наклоняется к нему ближе, шепчет прямо в порозовевшее ухо: — А о чём ты мечтаешь больше всего? — и сердце стучит в висках, готовое из груди сигануть прямо в руки Вани. Вот, держи, Ванечка, оно твоё уже давно, можешь не возвращать. — Я... — Ваня задумывается надолго, губу кусает, и Серёжа не знает, как можно быть таким соблазнительным и красивым одновременно. Серёжа не знает, как умудрился так вляпаться. — Я хочу поехать с тобой на Окинаву. Он не называет больше никого, и у Серёжи, честно, мурашки по коже пробегают, а пальцы дрожат так сильно, что кулаки приходится сжимать, дабы их успокоить. Серёжа улыбается влюблённо-влюблённо, так, что сразу понятно всё, и шепчет в тишину между ними: — Я хочу увидеть восход солнца над Стоунхеджем в день зимнего солнцестояния, — с тобой. — Значит, исполним их. Когда день зимнего солнцестояния в этом году? — Двадцать первого декабря. — Хорошо. Но они не успевают. Через пару недель, восемнадцатого декабря, Амину находят с перерезанным горлом в медблоке; её кольцо с кандзи пять засунуто ей в рот.

***

Ваня сидит рядом с Колей в его кабинете. У босса огромные синяки под глазами, помятый костюм и взгляд серьёзный, уничтожающий. Рядом сидящий Слава выглядит так же плохо, а на себя Ваня даже в зеркало не смотрел. Знает, что ничего хорошего он там не увидит. Вадя почему-то задерживается, а Льюис сказал, что ему нужно проверить что-то и он опоздает. На смартфоне отображается двадцать первое декабря, и Ваня думал, что проведёт его совершенно не так. Он сидит в тёмном кабинете Коли, глотая суткам напролёт антидепрессанты, у него руки дрожат, и веки от усталости закрываются, но спать всё так же не получается. Да и как спать, если только вчера он стоял на могиле Амины. Она так гордилась тем, что закончила медицинский, мечтала когда-то встретить человека, с которым проживёт жизнь, а ещё так отчаянно стремилась побывать в каждой стране этого мира. И её не стало. Ваня должен был привыкнуть к смерти, потому что он видел её так часто и много в своей жизни, но каждый раз это так сложно и больно, что легче, когда пальцы ломают и оставляют ожоги. От этого хотя бы есть обезболивающее, а от ран на сердце нет лекарств, только время. — У нас крыса завелась, — тихо говорит Коля, оглядывая Ваню и Славу. Они напрягаются, взгляд становится жёстче, пока босс продолжает: — И она среди нас. В этот момент за дверью раздаются взрывы, всё здание дрожит, и Ваня рефлекторно хватается за пистолет, вставая, но... Пистолет Славы направлен прямо на Колю: он сидел ближе к нему и успел встать позади Босса, пока Ваня замешкался на секунду, не ожидая взрывов. Дверь мягко открывается. Ваня смотрит в искажённое лицо Славы, что ухмыляется хитро, языком проводит по верхней губе, довольный. Говорит громко: — Обернись. И Ваня повинуется, поворачиваясь, зная, что он там увидит дуло пистолета, что направил на него... Серёжа. — Какого хуя? — вырывается у него, пока он пытается понять, что происходит. Рядом с Серёжей стоит Майкл, на рубашке которого кровь, а на пальцах сверкают кольца с кандзи два и четыре. Кольца Вади и Льюиса. И становится всё понятно. Ваня опускает пистолет. Коля сзади смеётся искренне, воклицает: — А пацан-то неплох оказался, обвёл нас так мастерски! — и смотрит прямо в лицо Серёже, что холодно и безэмоционально направляет пистолет на Ваню. На человека, который его спас и дал ему шанс на хорошую жизнь. На человека, что повёлся на ложь. — Твои родители тогда не погибли, да? Ты с самого начала всё это задумал? Или нет? Серёжа молчит. Слава приставляет пистолет к виску Коли сильнее, вжимает, говорит весело: — Расскажи им, какой ты хороший актёр, Жожо. Расскажи, как в двенадцать лет ты возглавил Драконов и решил уничтожить мафию изнутри. Ваня смотрит неверяще. Как так? Серёжа не умел стрелять и не знал ничего о драках, он выглядел заласканным мальчишкой с пухлыми щеками, что потерял своих родитилей и рыдал над их трупами. Как так? Ведь Ваня видел его рост, видел, как он становился подростком, вытягивался, становился серьёзней. Видел, как он плакал на могиле Хироку и приходил туда каждые две недели. Видел, как он плакал вчера над гробом Амины. Как так? — С самого начала. Я врал вам всем с самого начала. Не умирали у меня родители в тот день, это были подставные люди. И Майкл — мой подчиненный, — Майкл смотрит с улыбкой, а в разрезе его кофты виднеются чёрные края татуировки дракона. — И это я его послал в тот бордель. И я рассказал Майклу о том, что Хироку в тот день будет в планетарии, — на этой фразе его голос немного срывается, но он смотрит всё так же нечитаемо и холодно, пока мир Вани рушится к чужим ногам, пока ненависть застилает ему взор, и предательство стискивает по рукам и ногам в жгучие кандалы. В это так сложно поверить, господи, почему именно он? Из всех людей, почему это он? — И это я перерезал Амине горло. Я всегда интересовался клинками, знаешь, и я ими умею управлять чуть лучше, чем пистолетом. Ваня оседает на пол. Он не смотрит на Колю, который больше не веселится, но чувствует его взгляд на своей спине. По щекам стекают слёзы: они не способны унять боль внутри, не являются выходом или спасением, но они всё продолжают и продолжают течь. Ване так больно. Ване без наркоза душу вырвали, а новую никто не вшил. — А теперь ты откинешь свой пистолет, иначе Слава прострелит голову Коле, и он точно не выживет, — добавляет Серёжа, и что-то в его взгляде впервые ломается. На фоне слышатся выстрелы и взрывы: где-то внизу сражаются люди, и Ваня только сейчас понимает, что битва не окончена. Он вскидывает голову и смотрит с ненавистью в такие родные глаза, что ещё недавно дарили самое большое успокоение, и лихорадочно придумывает, как ему спасти Колю и, возможно, если повезёт, спастись самому, пока... — Не надо, Вань. Мы проиграли, хватит. Чего ты хочешь, пацан? Но вместо него отвечает Слава: — Мафию. Мафия убивает всё человеское внутри. Мафия по цвету чёрная, и живёт она от заката до рассвета, а днём залечивает раны и скрывается среди обычных людей. Из мафии невозможно уйти просто так, она никого не отпускает, но почему... почему все так хотят ею обладать? Ваня прикрывает глаза. Кольцо на пальце привычно поблёскивает в лучах, что пробиваются меж бордовых штор. «Сегодня самый короткий день в году», — думается Ване. День зимнего солнцестояния.

***

Серёжа смотрит на восход солнца над Стоунхенджем. Диск солнца красивый, ярко-красный, но на улице холодно, так что юноша кутается в красный шарф, пряча руки в карманах тёплого пальто. У него в рюкзаке сзади лежит заранее подготовленное письмо, которое он отправит в колонию строгого режима. Ему ещё ни разу не отвечали, но письма не возвращаются, а значит, получатель жив. Солнце всеми силами пытается согреть холодную землю и вечную мерзлоту в его душе, но оно не способно сделать этого. Ничто не способно. Серёжа спит плохо и, иронично, сидит на антидепрессантах. Серёжа сломан. Почините его кто-то, пожалуйста, он застрял в прошлом и не может жить дальше. Не может отпустить мягкость прикосновений, запах тела, любовь к пицце и ворчание из-за кучи томов манги на всех поверхностях в небольшой квартире. Сережино солнце погасло. Разожгите его кто-то, пожалуйста, разве Серёжа так много просит? Наверное, много, ведь люди не слышат его. Не хотят, наверное. Их тоже можно понять: они ведь так заняты на работе, они трудятся ради блага своего и будущих детей; и редко кто посмотрит вверх на небо, редко кто будет любоваться звёздами. В тот день Серёжа в первую очередь предал не Колю, нет, не мафию и даже не личное солнце. Серёжа предал себя. «Именно в тот день, когда я обрёл себя, я потерял тебя. И понял: всё это время настоящий я был с тобой». Как-то так он написал в письме вчера. Или это было три года назад? Он не знает. Запутался, потерялся в цифрах и координатах, веки опалили слёзы и ненависть в глазах напротив, и зрение пропало навсегда (хотя в реальности лишь на долю секунды). Серёже больно и плохо, Серёжа чувствует себя невозможно пустым и разбитым. Серёжа пишет письма уже шесть лет. Ваня шесть лет эти письма читает. И ничего не пишет в ответ.