Тетрадь с рисунками

Рому воротит от слабаков и неженок, от трусов и чудил, от тех, кто не следит за языком, и от тех, кто суёт свой нос в то, что их ебать не должно. Всё это в себе собрал один человек — Антон Петров. Новенький в их классе. Городской утырок с белёсыми волосами и водянистыми глазёнками. Тощий и невысокий. Вообще-то ростом он был почти с Ромку. Это злило даже сильнее. Тыкало носом в комплекс, как щенка в ссаньё. Рома не знал, в чём дело, но об этого задохлика каждый раз запинался взгляд. После его появления привычный порядок вещей пошёл по одному месту. Даже и не стараясь, Петров привлекал к себе незаслуженно много внимания. И роминого внимания в том числе. Забить бы на него болт, да не получается. А ещё… Придурошный постоянно «случайно» касался Рому взглядом и спешно скрывался, когда палился. Появлялся из ниоткуда то тут, то там, прятался в толпе или стоял один посреди пустого коридора. И пялился. А бывало, что, смотря, улыбался. Тогда он рукой прикрывал рот, но даже с расстояния Ромка видел, что этот петух давит лыбу и смотрит каким-то блаженным немигающим взглядом. От всего этого Рома обычно выходил из себя, но с недавнего времени злость в неравной пропорции смешалась с чем-то иным… — Зырь! — Бяша приподнял свитер, указывая на трофей — запиханную в штаны тетрадку. — Домашку у лохá подрезал? — Да ну этот в ней весь урок чёт чиркал, а как запалил, что я смотрю — закрыл и сныкал. Видимо, ехе, — Бяша хитро и гадко ощерился, скакнув бровями вверх, — чё-то что ли у него там личное. — Личное говоришь… — Ромка поддался чуть вперёд и забрал тетрадь. Тень улыбки коснулась губ. — Мож чё к Валентину готовит, а? Он же у нас, цк, ха, нежный мальчик с тонкой душевной организацией. Романтик… — Он презрительно скривился от собственной издёвки. Рома не случайно вспомнил о скором дне влюблённых. Был у очкарика до кучи ко всему ещё один недостаток. То, что уже не простишь. Он ошивался возле Полины Морозовой, девочки из их класса. Роме она очень нравилась. Он не скажет, чем именно. Красавица, умница, первая скрипачка школы и столько ещё достоинств! Это не объяснить. Просто в её присутствии Рома моментально глупел и становился некомфортно для себя мягким. Мог часами с упоением слушать о совсем неинтересных и непонятных ему вещах. Он не знал, что такое сопрано и не отличил бы его от меццо-сопрано. Но она с такой страстью рассказывала ему о музыке, о городах, названия которых без запинок он и не выговорил бы. О том, как мечтает выбраться отсюда. И о многом ещё… Он придерживал ей двери, заполнял глупые девчачьи анкеты, пытался таскать за ней портфель и футляр со скрипкой, пусть она каждый раз этого не позволяла. Усердно полоскал рот после курения, пытаясь избавиться от омерзительного ей запаха табачного дыма. Сидел после уроков под дверью класса музыки, дожидаясь, когда закончатся её занятия. Было смертельно скучно. Но оно того стоило. Иногда дверь класса была приоткрыта и удавалось понаблюдать за тем, как она играет. Её лицо, когда она играла… оно того стоило. Он очень старался. И все его старания пошли прахом из-за Антона Петрова. Если Полина была чарующей песней, то Петров — брякающим звуком соскользнувших со струны пальцев. Выцветшим гаденьким пятнышком на полотне. Рома больше не мог пленяться образом любимой девочки — глаз сразу цеплялся за соседнее бесцветное лицо. Сначала так было только когда это стояло рядом, но теперь… Петров стал для Ромы красной тряпкой. Бьющей по глазам яркой белой вспышкой. Он не хотел его замечать! Но замечал. С любого расстояния. Даже в мельтешащей толпе. Тёмным зимним утром и во время метели. И он всегда безошибочно узнавался, даже если не было видно лица. По волосам. А если и волосы были скрыты, то внутренний голос всё равно уверенно говорил: «Петров!». И каждый это правда оказывался он. Это необъясняемо. Или это просто не хочется объяснять? Роме претила правда и поэтому он себе просто лгал. Он не знает! Или ещё лучше… ничего этого нет. Ему было стыдно за правду. Стыдно даже самому себе объяснить, почему иногда учащается сердцебиение и сбивается дыхание. Почему не всегда он может первым отвести взгляд и отчего по спине и плечам бегают колючие мурашки. Об Петрова цепляется взгляд, потому что Рома… ревнует. Ревнует и боится потерять Полину. Да, поэтому. Всё такое привычное и родное: ревность, гнев, обида, ярость. Роме нравилось такое объяснение. Он испытывает всё это только потому, что ненавидит своего соперника. Очкастое чмо в лице соперника звучит смешно? Сначала Рома тоже думал: у гадкого утёнка, чьи линзы толще хлипких ручек, нет никаких шансов. А потом увидел, как Полина склоняется над партой, опираясь на щупленькие плечики доходяги. Как тот в ответ весь собирается, уши его краснеют, а на тупорылой роже выступает тупорылая улыбка. Как он тоже слушает с упоением рассказы о музыке и городах… Он вытеснял Рому. Непонятно зачем Полина вцепилась в это тщедушное тело, назвав своим другом, и таскалась теперь с ним везде. Нужно было срочно найти решение. Петров точно не хотел ограничиваться одной дружбой… Добро должно быть с кулаками, вот Ромка и был даже для себя чересчур добр. На пару с Бяшей они пасли уродца у столовой, у класса, в раздевалках. Не давали ему спокойно зайти и выйти из школы. Стоило Петрову остаться одному, как они моментально его настигали. Эффект был временный: с неделю он от Полины бегал, а потом Рома снова слышал, как язвы с парты слева шепчутся, что видели их вместе. Рома знал, что в этот тетрадке. Полина. Десятки портретов на каждой странице. Любовные послания. Может стихи? Эта тетрадь — одна огромная валентинка. И её нужно сжечь. А хуёжнику переломать пальцы. Рука сама потянулась открыть тетрадь. — Э, погодь! Я щас схожу отлить и посмотрим вместе. Без меня не… — Да чеши ты уже, ссыкун. А то не донесёшь ещё. Необходимость ждать сразу отдала скукотой. Любопытство щекотало мозг. Тетрадь была немного затертой, мелкими каплями неизвестного заляпанной. Если такую сдать Лилии Павловне, то та скажет, что это годится только подтереться. Он такую её всучит Полине? Ещё и с загибающимися углами. Верхний правый загнулся широким полукольцом и сам приоткрывал тетрадь. Рома сжал его между пальцами, а как отпустил, то страницы опять веером распахнулись. Бяша там провалился? Рома облокотился на спину и вытянул шею. Нет, не идёт… «Его только за смертью посылать» — мелькнуло в голове Ромы. Он провёл большим пальцем по страничному вееру и одна из страниц сама собой зацепилась за мозоль. Ладно, срать. Он посмотрит только пару страничек. Одну вот эту зацепившуюся страничку. А Бяше и знать об этом необязательно… Воодушевленный разрешением, которое дал себе сам, Рома погрузил пальцы в тетрадь и открыл её. Мысли его подтвердились — там был портрет. Только не Полины, а… эм... Ромин. Он узнал себя по «абибасовской» олимпийке и только по ней, ведь на портрете у него не было головы. Лишь разодранная, словно кто-то (хотя какая для этого нужна сила, может тогда что-то?) взялся с двух сторон и резко дёрнул, превратив шею в кровавый водопад. Рома даже не мог понять, в какой позе его нарисовали. Где находятся руки? …а где тут ноги? Видимо из живота вывалились нарисованные кишки... Туда ещё и были воткнуты какие-то ветки… По спине словно кто-то провёл влажной холодной рукой. Рома изогнулся, как брыкающаяся лошадь, дёрнул головой в сторону. Движения не то, что осознанные, скорее инстинктивные? Когда он вернул глаза на тетрадь, то взглядом попал уже на правую страницу. На ней была его недостающая прошлому портрету голова, которая тут служила «игольницей», но только для гвоздей. Голова была изображена крупно, позволяя художнику не скупиться на детали. Черты лица были превращены в что-то бесформенное. Но Роме казалось, что, несмотря на это, он может разглядеть ужас и агонию на собственном нарисованном лице. И этот отнимающий рассудок ужас с нарисованной головы перескочил резким прыжком на уже настоящего Рому. Так долго сдерживаемое обрело на своё счастье полную силу. Часто отталкиваемые раньше мысли обрушились на сознание. Удар их был такой силы, что потемнело в глазах и тело качнуло в сторону. То, что чувствовал к жалкому и немощному на вид задохлику Петрову Рома была не ревность, не обида, не злость. Это был страх. Для себя сам решивший, что он ничего не боится, Ромка боялся Петрова. Боялся страхом постоянно нарастающим и, как казалось раньше, иррациональным. Рома стыдился признаться хоть кому-то в том, что боится. В том, что от почти животного ужаса глазки его постоянно бегают по коридорам и дворам, пытаясь выцепить Петрова, понять, что он не находится позади, готовый напасть. Что даже когда этот ни на что не способный и беспомощный валялся избитым у роминых ног и они случайно встречались глазами, то Рому начинал снова хлыстать этот самый страх. Вместо того чтобы закрыть тетрадь и спрятать от глаз картину собственной мучительной смерти, Ромка начал листать. В тетрадке таких… "рисунков" было… много. Слишком много. Такого может быть слишком много? Так дотошно исполненных, таких пугающе натуралистичных… На большинстве из них был Рома. Себя он узнавал то по одежде, то по каким-то своим вещам и очень редко по лицу или, если быть точнее, по остаткам своего лица. На большинстве, но не на всех. Вот тут несколько с Бяшей. На этом у него… К горлу подступил ком. Рому почти вырвало в эту тетрадь, когда он наконец-то попал на полупустую страницу без рисунков. Тут были цифры и огрызки слов. Ну, а что это ещё? Вот тут: «Чт. 16:15–40. Без Б». Что значит «Без Б.»? Что-то, что точно будет? А цифры? Рома перебирал идеи, пока глазами не наткнулся на висящие криво школьные часы. Это указано время? Чт — четверг? В пять по четвергам у Ромы обычно тренировки… Это время, когда он идёт на них? Тут написано его расписание… Рома даже не знал, что его дни проходят по какому-то расписанию. А «Без Б.» получается… — Ну ты и мышь, Ромыч! — голос Бяши словно встряхнул Рому за плечи, приводя в чувства. От резкого испуга руки выпустили тетрадь и та упала, угрожающе дёрнув, кажется, почти самостоятельно перелистнувшейся назад страницей. Рома как-то резко и громко топнул, наступая на тетрадь, и притянул её быстрее к себе. Нет, не нужно ему в неё смотреть. Бяша от ужастиков по ящику спится плохо, а тут… А тут ужастик с ебейшими спецэффектами и ими в главных ролях. Рома положил руки на плечи Бяши, сглотнул вязкий ком слюней. — Нам нужно поменять своё расписание. — ничего не объясняя выпалил Рома. — Ш-школьное? — Бяша, видимо напуганный поведением и выражением лица друга, размяк в лице и забыл обиду и недовольство. — И… и надо чтоб везде мы вместе ходили. По одному не ходим, ни ты, ни… Рома не закончил. Петров вышел в коридор. Тревога сдавила горло. Уши заложило. Где-то будто далеко голос Бяши. Кажется он говорит, что ему больно…? Петров нервно вертит головой. Блеснув очками, он впивается глазами в Рому. Он знает, что тетрадь у них…?