Как выбирать родителей

      Да что же это такое! Второй год пошел – а семьи все нет! Из моей группы почти все уехали к родителям, вокруг одни новенькие, незнакомые. Смотрят косо, спрашивают – неужели так трудно усыновиться?       А вы как думали?       Для начала нужно кучу бумаг собрать, потом получить заключение, что ты достоин быть усыновленным. Машка из второй группы, которая у нас работает оператором по базе приемных родителей, возражает, говорит, что сейчас это несложно, только много времени занимает прохождение школы усыновляемых. То ли дело десять лет назад. Тогда можно было целый год оформлением заниматься, и все равно могли заключение не дать. Сама она этого не помнит, ей еще двух нет, но знает от Светки, которая год назад ушла на повышение – в детдом. А Светке рассказал Петька, тот вообще большую карьеру сделал, и теперь самых старших по семьям распределяет. С ними, говорят, сложнее всего, но у Петьки получается.       Вот скажите – зачем вам нужна моя характеристика? Чтобы что? Ах, чтобы Машка смогла мне найти психологически устойчивых родителей, которые не станут вестись на мои истерики? А зачем мне такие? С ними же сладу не будет. Не-ет, мне подавай тех, что помягче и подобрее. Я без всякой школы усыновляемых разберусь, как их надо любить. Да и что там уметь? Заглядываешь в глаза, мило улыбаешься, называешь их «мама» и «папа» - они размякнут и дадут тебе все, что хочешь. А если взглядом их не пронять – то я им такой скандалище закачу, что проще выполнить мои требования, чем связываться.       Как это «так нельзя»? Ах, это называется «пот-ре-би-тель-ское отношение», которое родителей сильно ранит… Подумаешь, неженки. Я, можно сказать, им смысл жизни придать собираюсь, имею право на благодарность? Кем бы они были без меня? Несчастная бездетная пара. А со мной – «счастливая семья», так что пусть отрабатывают.       Машка, как такое услышала, аж соску изо рта выплюнула. Ты, говорит, эгоист и манипулятор – нельзя тебе родителей доверять. Ты их бросишь при первых же трудностях. А они знаешь, как тяжело предательство переносят? Могут вообще никогда от него не оправиться. Ни одному кандидату в усыновляемые больше не доверятся.       Ну и брошу. А зачем они мне – с проблемами? Я разве для этого собираюсь их осчастливливать? Чтоб потом их лечить, ухаживать, ссоры с их соседями и начальством разруливать? Мне нужно, чтоб на меня смотрели с восхищением, как на героя – вот, мол, каков молодец – об-ла-го-де-тель-ство-вал несчастных, согрел своим душевным теплом обездоленных. А они мне за это – вечную преданность, игрушки по первому требованию, и вкусной еды полный холодильник – да не какие-то там супы и каши, а конфеты и мороженое. Ну, в крайнем случае, манго и ананасы.       А чтобы они все это могли предоставить мне нужны какие родители? Правильно – о-бес-пе-чен-ны-е! Я ж понимаю кое-что в этой жизни. Чтоб папа – в должности не ниже профессора, ну или на худой конец, спортсмен с мировым именем. А мама – чтоб балерина, да не откуда-нибудь, а из Большого театра. Ну, или хотя бы ассистентка папы-профессора. И чтоб красивые были оба, а то на люди будет стыдно вместе выйти. Никаких там «национальных», только европейской внешности!       Видели бы вы, как разозлилась Машка на эти слова! Ты, говорит, всех нас, усыновляемых, дис-кре-ди-ти-ру-ешь! Из-за таких как ты про нас, усыновляемых, говорят, что все мы – корыстные сво… (прямо так и сказала!), и в семьи рвемся только ради ма-те-ри-аль-ных благ.       Ого! Я и не знал, что наша добрая и воспитанная Машка умеет так выражаться. А еще она мне сказала, чтобы проваливал из ее группы и без заключения о праве быть усыновленным даже носа не показывал. А то она мне так лицо расцарапает, что на меня даже с заключением никакие мама с папой не польстятся. Остальные из группы тоже провожали недобрыми взглядами, и я понял: хотят сделать со мной то же самое. Видно и правда пока лучше исчезнуть.       Я потом Машке неделю на порог носил свои сладкие полдники вместо цветов, чтоб она сменила гнев на милость. На восьмой день она вышла к дверям и вручила мне список документов, необходимых для получения заключения.       Не думайте, что я совсем глупый. Я знаю, что в базу данных можно и без Машки заглянуть, зря что ли, нам в группу интернет провели. Но во-первых, в этой базе по моим запросам кандидатов не нашлось. Значит, их придерживают для блатных. Во-вторых, без заключения мне все равно никто не организует встречу.       Я несколько раз эту базу пересмотрел в надежде найти хоть кого-то подходящего. Но выбирать совершенно не из чего – обычные работяги, почти у всех какие-то болячки. У некоторых даже серьезные – смотреть страшно. И грустные! Даже когда улыбаются – в глазах тоска. А одна кандидатка с азиатской внешностью, нянечка из детского сада, так вообще – незамужняя. Разве таких закон не запрещает в базу заносить?       Придется принять Машкины условия. Мне бы только заключение получить и к базе этой, «для блатных», подобраться! А там уж я найду себе достойную семью, можете не сомневаться!       … Ну, вот, наконец, готовы - и характеристика, и справка с места жительства в третьей группе, и диплом об окончании школы усыновляемых… И самое главное - заключение!       Но что это? В документе написано, что мне можно устраиваться в семью «специалистов среднего и низшего звена, имеющих заболевания легкой или средней тяжести». А как же профессор с балериной?       Пошел опять к Машке – размахиваю заключением, требую положенное по закону. А та теперь со мной разговаривает, не вынимая соски изо рта. Только презрительно зажала ее уголком губ:       - Профессора с балеринами у нас, конечно, есть, - ехидно сказала она. – Да только им и детей нужно подбирать подходящих. Таких, которые к году успели двумя иностранными языками овладеть и программу начальной школы осилить. Ну, или хотя бы мастеров спорта. Соответствуешь ты этим требованиям?       Я так и сел от удивления.       - Маш, ты чего? Откуда у меня спорт и языки, если нас до года из кроваток не выпускали? Если бы волонтеры не выносили на улицу мир посмотреть – так бы и лежали, глядя в потолок. И разговаривали бы только матом, как наш персонал. Видишь – до сих пор вмятина на затылке от постоянного лежания? Я ведь и по-русски до сих пор говорить внятно не могу, потому что с нами почти никто не разговаривал. Только писать – и то благодаря интернету.       - Вот именно, - кивнула Машка. – Так что профессура – не для тебя.       И тут я заподозрил, что она просто смеется надо мной. Нет у нее в базе ни профессоров, ни спортсменов, ни балерин. И правда – кто из наших за последний год нашел себе хоть кого-то похожего? Почти все кандидаты в родители - возрастные, с болячками и совсем некрасивые. В жизни ничего не понимают – даже не знают, в какой части города находится цирк, в какой – театр, в какой – парк аттракционов. Какая с ними может быть радость жизни? Одна маята.       И все-таки те, кто уехал в семью – назад не вернулись. Хотя почти у всех была сложная а-дап-та-ци-я. Что это такое – ненепонятно, но говорят, от нее страдают многие, особенно те родители, кто слишком долго ждал ребенка.       Неужели даже с профессорами такое бывает?       Ладно, мне бы этого профессора найти, а там разберусь.        Все-таки интересно: что такого важного дают детям родители, если ни здоровья, ни денег больших у них не водится?       Впрочем, с детьми они меняются просто неузнаваемо. Несколько месяцев – и они уже совсем не замученные. Улыбаются, глаза блестят, не то что на фотографиях из базы данных. Я у бывшего одногруппника, Степки, спросил: ты что – там, в миру, родителей себе поменял? Это же совершенно другие люди! А он только засмеялся и дураком меня обозвал.       Это я-то дурак?       А на днях приехала к нам Лерка, которая до удочерения в первой группе жила. Да не просто приехала – ее пригласили проводить занятия в школе усыновляемых. Чтобы практическим опытом делилась. Говорят, у нее был один из самых сложных случаев адаптации, и ее опыт бес-це-нен. Когда Лерка уезжала – я лишь посмеялся ей вслед: таких невзрачных родителей только такая глупышка, как она, могла выбрать. Ни тебе здоровья - сплошной гастрит, и радикулит, ни холодильника с мороженым и ананасами – с их-то зарплатой на уровне прожиточного минимума. А теперь – полюбуйтесь! Родители ее на машине привезли. Не Ламборгини, конечно, о каком я мечтал. Так, Пежо скромный. Но ведь ничто не предвещало даже такую машину!       А сама Лерка какая важная стала! Как раньше обращаться к себе не позволяет - теперь ее все уважительно Валерией зовут. И каждое слово ловят.       Подошел я к ней вразвалочку и небрежно так спрашиваю:       - Что ты сделала, что твои родаки так изменились?       – Приходи на занятие, и там все узнаешь, - улыбнулась она       - Зачем? Я эту школу уже закончил, у меня и сертификат имеется, и заключение о праве быть усыновленным.       Тогда-то Лерка и объяснила, что времена меняются, все, что рассказывали в школе раньше – уже устарело. Потому что молодых и здоровых родителей давно разобрали, теперь нужно учиться жить с теми, кто в возрасте, с болячками и травмой при-вя-зан-нос-ти. А как это делается – до недавнего времени никто не знал. Вот Лерка – знает, поэтому ее и зовут лекции проводить.       Сколько же нового я узнал в тот день!       Оказывается, в усыновители попадают не абы кто, а взрослые с нереализованным родительским ин-стин-ктом. Проще говоря, те, кто сами родить не могут. То есть, здоровые в базу данных попасть не могут по определению. Бывают, конечно, случаи, когда богатые и здоровые кандидаты готовы взять ребенка из благих по-буж-де-ний. Но таким операторы вроде Машки подбирают самых тяжелых детей, для кого усыновление вопрос жизни и смерти. Операцию там, нужно сделать платную или уход обеспечить дорогостоящий. Так что я могу ей хоть все свои полдники отдать – мне такая семья точно не светит.       А еще Лерка рассказала, что у усыновителей от долгой бездетности формируется травма привязанности. Это когда они перестают верить, что могут быть кому-то нужны. И чтобы вылечить такую травму – нужно много времени, сил и любви.       У меня после этих слов весь мир перевернулся. Значит, любовь – это когда ты что-то отбираешь не у других, а у самого себя? Так может, мне вообще не нужно в семью? Почему я должен что-то отдавать?       Но посмотрел я на счастливую Валерию, на то, как гордятся ею родители – и такая тоска меня заела. Я тоже хочу, чтобы мама смотрела на меня с такой же любовью. Даже готов ради этого завязать с истериками.       Когда лекция закончилась, я позвал Лерку к нам в группу и учинил допрос. Решил выяснить, трудно ли это – любить так, чтоб только давать, без возможности брать?       Она признала, что да, очень трудно, особенно первое время. Они ведь с мамой и папой поначалу были как с разных планет – совсем друг друга не понимали. И родители все время ждали: однажды Лерка решит, что они ее не достойны, и вернется обратно в дом ребенка. Но потом постепенно поверили, что она с ними навсегда. Всему научились, теперь знают где цирк, где театр. Ради дочери пошли по врачам, здоровье поправили. На работе дела пошли в гору: им стало интересно делать карьеру, чтобы Лерка тоже ими гордилась.       - Если ты хочешь усыновиться, чтобы решить свои проблемы или потешить амбиции, то ничего не выйдет, - сказала она. – В семью нужно идти только ради родителей и жить их интересами. Если ты не готов их любить, заботиться, учиться решать их проблемы – тогда тебе лучше остаться здесь. Значит, усыновление – не твой путь.       Я целую неделю думал над ее словами. Мне скоро исполнится два года – неужели и этот день рождения придется провести здесь? Ведь срок действия заключения уже заканчивается, а с ним и надежда попасть в семью.       Мне захотелось снова заглянуть в базу данных. О-о-о, знакомых лиц почти нет, значит, для всех нашлись дети. Ладно, попытаю счастья с новыми кандидатами.       Я листал анкету за анкетой, и вдруг снова увидел ту незамужнюю азиатку с огромными глазами. Базу недавно обновили, и фотография была свежей, но я все равно ее узнал.       И так вдруг мне стало тяжело на душе! В прошлый раз в глазах женщины еще была надежда, а сейчас – полная обреченность. Почти как у меня в последнее время.       И тут я понял, что меня больше не отталкивает ни ее холецистит, ни скромная зарплата нянечки. Просто хочется, чтобы однажды она улыбнулась, провела рукой по моим волосам, и ласково сказала: «сынок». А больше мне от нее ничего и не надо.       Я помчался к Машке и потребовал выписать направление на знакомство. Она так удивилась, что выпустила изо рта бутылочку с молоком, и та с грохотом полетела на пол.       - А как же твои балерина с профессором? – иронично спросила Машка.       - Ну зачем они мне, правда? – спросил я. – Выбирать нужно тех родителей, которым мы нужнее.       Машка обрадованно кивнула:       - Сделаем, - сказала она. – Завтра же организую вам встречу.       От страха отчаянно колотилось сердце. А вдруг я не понравлюсь той, которую мысленно уже называю «мамой»? Ну а правда - зачем я ей: чуть что – истерика, способностей нет, языков не знаю… Еще и затылок с вмятиной от жесткой подушки…        Я заглянул через стекло в Машкину группу и загадал: если она поднимет голову и посмотрит на меня – значит, встреча пройдет удачно.       Машка не только посмотрела, но еще и подняла вверх руку со сжатым кулачком. Я не услышал обращенных ко мне слов, но прочитал по губам напутствие, с которым она провожала других детей:       - Держись. Все будет хорошо, я узнавала!       И стало мне после этих слов спокойно и радостно. Раз Машка сказала – значит, так и будет.       А по врачам я маму сам поведу и холецистит с варикозом ей вылечу. В конце концов – мы же родные друг другу люди, правда?