Golden hour

Сеул недружелюбен к Джисону. С трудом приняв его в свои сети, он забрасывает в сердце декабрьские снежинки, не уступающие в колкости словам PD-нима, холод ненависти трейни-старожилов, шепоток зависти, доносящийся из-за каждого угла общежития, и медленно убивающее изнутри чувство одиночества. "Бойся своих желаний". Не все желания Джисона исполнились, но те, которые еще не сбылись, совсем не преисполнили его щенячьей радостью надежды. Скорее наоборот. За каждым обидным словом, за каждой хамской фразой скрывается крик о помощи, желание стать своим, посмеяться вместе над какой-нибудь шуткой, поделиться мнением о киноновинке, да попросту помечтать, - но никто его не слышит. На самом деле не слышит. Здесь, в родной Корее, Джисон чувствует себя еще большим чужаком, чем в Малайзии, которую покинул ради исполнения давней мечты, и от того его молчаливый призыв о помощи приобретает гротескные черты, выливаясь на окружающих бесконечным потоком словесного яда. Иногда Хан попросту не может остановиться. А бумага и вовсе все стерпит. Стерпит злобу, ярость, гнев и рвущую душу ухмылку чудовища, в миру зовущимся одиночеством. Джисон ищет спасения от него в трех вещах: музыке, сексе и выпивке. И ни одна из них, толком, не помогает выбраться из омута адского варева, ингредиенты которого примитивны до невозможного - подростковые гордыня, тоска и высокомерие. Зато быстрый перепихон с тем единственным человеком, который, казалось бы, его понимал, разделял мечты и говорил на одном языке, лишил Хана последней возможности продолжить их дружбу. Тот, кого Джисон мог назвать другом в этом равнодушном городе попросту не выдержал его запросов. Так тот сказал. Секс был, кстати, не ахти. Его вообще слишком переоценивают. А секс по пьяни и подавно. К тому же - с парнем. Случка, а не секс. Оно того не стоит. Тем более, если после такой ночи, единственной в своем роде, горькой и не оставляющей позади ничего, кроме сонма сожалений, ты чувствуешь себя самым последним дерьмом на свете. То ли ты использовал человека, то ли он тебя. Самое смешное то, что они пробуют встречаться. Даже всерьез. Два кутенка, прилипшие друг к другу. Ничего толкового из этой попытки, конечно же, не получается. Хан с неподдельным удивлением понимает, что если другом для кого-то быть весьма сложно, то статус возлюбленного и вовсе накладывает неподъемные обязательства, к которым он сам оказывается попросту не готов. Седзе-манги, на чьих страницах он ищет забвения, врут: на самом деле, любовь не выносит эгоизма. А еще она требует сделать счастливым кого-то еще, а не только себя, и не имеет ничего общего с жалостью. Непостижимо. Даже сны не приносят облегчения: они полны отголосками эха, пустоты и сожалений. - Как ты там? – спрашивает отец, прорываясь вечерним телефонным звонком сквозь часовые пояса. - Да норм, вроде. - Точно? - Ну да. - Что у тебя с голосом? - Ломается? – Хан незримо пожимает плечами, выпуская в морозный воздух сизый сигаретный дым. Паленое дерьмо, но даже оно стоит возмутительно дорого. Все его ужины состоят из пары сигарет и упаковки дешевого рамена – банальная городская романтика для обладателей крепких желудков, но по выходным Джисон позволяет себе холодный американо с кленовым сиропом, украшенный пирамидкой взбитых сливок. Он растягивает удовольствие, неторопливо слизывая сладкую пенку, налипшую на ложку, и с нескрываемой завистью наблюдает через окно за страстно целующейся на улице парочкой иностранцев. - Ты слишком много думаешь о себе. Если хочешь чего-то добиться, то меняй подход и мысли, – говорит одна из нун-стажерок. Пару дней назад Джисон попытался залезть к ней в трусы, даже не задумываясь о том, что у такой красавицы, как Ким Сора из Пусана, скорее всего, кто-то есть, а после звонкой пощечины, которую отвесила нуна, тряс головой с добрые полчаса. - Ты нормальный? – жалостливо отзывается девушка. – Слушай, я не знаю, что с тобой не так, но нам всем тут нелегко. Так что не думай, что ты какой-то особенный, только потому, что круче тебя здесь в рэпе никого нет. Тебе же лучше будет. Потому что, а вдруг кто-то все-таки окажется круче? Ну и что будешь тогда делать? Заканчивай уже с этим дерьмом. Не все решишь трахом, хотя ты, конечно же, так не думаешь. Джисон лениво протягивает нуне сигарету, в ответ на что она качает головой: - Ты вообще хоть услышал меня, дубина? Видимо – нет. - Мне похер. - Очевидно. - Лучше меня в рэпе никого нет. Сора смотрит на Хана долгим пронзительным взглядом: - Похоже реальность ударит по тебе сильнее, чем можно предположить. Дай бог, чтоб тебя это окончательно не сломало, а рядом оказался стоящий человек. - Я не слабак. - Если узнаю, что ты догоняешься чем-то сильнее соджу, я на тебя настучу. Просто предупреждаю. Ничего личного. - Да неужели? - Не хочу видеть сраных торчков рядом с собой. - Ты же меня даже близко к себе не подпускаешь. Все-таки решила дать? - Пошел нахуй. Я тебя предупредила. - Сама пошла. Через пару недель девушка тихо покидает агентство. По слухам – на втором месяце беременности. - Вот дура. А еще мозг мне лечила. "Вылететь из агентства так глупо и позорно", – думает Джисон, раскуривая очередную сигарету. "Ну и что? Стоило оно того?" Стажеры с наслаждением перемывают косточки их бывшей соратнице, не стесняясь в выражениях, среди которых "давалка" – одно из самых безобидных, с каждым днем выдумывая на пустом месте такие грязные и мерзкие подробности, которые можно почерпнуть только из просмотра дешевого порно. Люди, которые с трепетом заглядывали девушке в глаза, льстиво окружали ее тесным кругом каждый день, изрыгают из себя столь отвратительные слова, что однажды Джисон не выдерживает и лезет в драку, что совершенно не соответствует его деланной философии пофигизма. Но лживое бахвальство пусанского коротышки, чье имя Хан толком не может вспомнить, утверждающего, что попробовал нуну еще в родном городе, в общественном туалете, на грязном толчке, выбивает из Джисона дух равнодушия. - Расскажешь, что произошло? – интересуется Бан Чан, хен из Австралии, прописавшийся в агентстве привычным предметом мебели, столь долго он уже ходит в трейни. Они оба сидят в вечернем парке, взмыленные после усиленной тренировки, которую выписали всем стажерам в качестве наказания за групповую драку, но Хан не чувствует по этому поводу ничего, кроме тупого чувства удовлетворения. - Нет. - Ладно. Мороженое хочешь? - Они гандоны. - Не спорю. - Они не имели права так говорить о ней. - Тоже верно. Но не все решишь кулаками. - Надо было смолчать? - У нее все хорошо. - Откуда ты знаешь? - Знаю. Через неделю она выходит замуж. - Блядь. - Эй. - Вот надо было все это, да? - Это решение Сора-нуны. И никто из нас не имеет право ее судить. Теперь это не только ее жизнь. Да, возможно, нуна тоже мечтала о другом и представляла свое будущее совершенно иначе. Но она - человек, который сделал свой непростой выбор и понес за него ответственность, и ты обязан это уважать. - Она все просрала. - А тебя это почему так заботит? Вы с ней, вроде, близкими друзьями не были? - Просто. Глупо это. Вот и все. Бан Чан запрокидывает голову, откинувшись на спинку скамьи и вперив взгляд в ночное сеульское небо, низкое и беззвездное: - Джисон, бросай курить. - Чего? – Хан таращится на хена, пойманный врасплох резкой переменой темы. - У тебя дыхалка уже сбиваться начала. - Я не курю. - Это становится слишком очевидно. На ежемесячном прогоне тебя начинает уносить. Ты сам пока этого еще не замечаешь, но я точно говорю. - Я. Не. Ку-рю, – Хан скрипит зубами. - Пизди кому другому, ладно? – отрезает Бан Чан, и Джисон удивленно вскидывает на него глаза – он впервые слышит, как хен матерится, да еще и явно не шутя. – Я не хочу начинать группу с проблем, даже таких. - Какую еще группу? – не понимает Хан. - Нашу. - Какую "нашу"? Я здесь причем вообще? Бан Чан тяжело вздыхает; под глазами залегли темные глубокие тени, а улыбка насквозь пропитана усталостью: - Остынь. Последняя сигарета сегодня и все, окей? - Какая группа, хен, я не понял? – отмахивается от его слов Джисон. – Когда ее сформируют? Кто будет в составе? А что с рэп-лайном? Бан Чан криво усмехается: - Касательно рэп-лайна. Завтра придет новый трейни. Его зовут Со Чанбин. Ты будешь неприятно поражен. Хен соврал. Джисон не был поражен. Он был убит. Земля рассыпается у него под ногами с самой первой секунды рэпа проклятого коротышки. "Чистый талант". Так, кажется, говорят. Вот и пришла твоя погибель, Хан Джисон, – в лице карлика, сонно глядящего на мир из-под тяжелых век. Коротышка – выходец из богатой семьи, как успевает донести разведка в лице хихикающих двойняшек из Ульсана, хренов победитель математической олимпиады и выпускник какой-то сраной престижной школы. Впрочем, ничего из этого, даже взгляд новичка, косплеящий Арнольда Шварценеггера в культовой роли Терминатора, не способно сбить спесь с Джисона. - Пизда тебе, козленыш, – шипит тот самый пусанец, с которым Хан смахнулся в яростной драке за честь Сора-нуны, и оказывается как никогда близок в правде. Взгляд Со Чанбина выхватывает фигуру единственного достойного соперника из толпы стажеров, как по мановению волшебной палочки, и Хан шкурой чувствует – свой рэп коротышка читает для него. Все закончено уже через минуту. "Сора-нуна, как же ты была права!" Со Чанбин – лучший рэпер за всю историю JYP (это очевидно), и Джисон не испытывает к новичку ничего, кроме чистой незамутненной ненависти. И восхищения. Когда Хан узнает, что Со старше его лишь на год, то кривится. Когда Джисону становится известно, что рэп, зачитанный Чанбином, – собственноручно сочиненный, то искренно хочет перегрызть новичку его коротенькую шею. Когда усилиями "доброжелателей" до Хана доходит информация, что рэпом Со занимается едва ли дольше полугода, а начинал и вовсе танцором, то желает сдохнуть сам. Любой трейни взялся бы за ум, за тексты, за чтение скучных и умных книжек, дабы восполнить нехватку знаний и метафор, которые, несомненно, помогли бы любому тексту звучать выгоднее и глубже, нежели стандартные выкрики в пустоту оскорбленного непониманием подростка; но не Джисон. Он – другой, и оттого Хан с мазохистским наслаждением пускается во все тяжкие, за что, без сомнения, можно за день вылететь из любого агентства. Слова перестают складываться в ровные полотна текста, но, что самое страшное для самого Джисона – ему становится скучно. Попросту неинтересно. Яркие краски обожаемого прежде рэпа выцветают на глазах, но Хану на это решительно наплевать. И вновь он не может получить желаемого облегчения даже во снах. Они по-прежнему темны. Лишь слышится где-то, на задворках сознания, чей-то тихий незнакомый голос, зовущий его странным и ласковым прозвищем: "Хани!" Он так печален, этот голос, что из закрытых глаз Джисона текут слезы, насквозь пропитывая подушку соленой влагой, но когда Хан разлепляет ресницы, то не может вспомнить ничего – ни лица того, кто звал его, ни имени, подаренное ему незнакомцем. Существовал ли там кто-то вообще, в недрах сознания, или это был всего лишь неясный образ потребности быть нужным? В обеденный перерыв Джисон звонит матери, но ответом ему служит набор коротких гудков. Перезванивать он не желает. Ближе к полуночи Хан утешается глотком соджу, из припрятанной под подушкой бутылкой, и томиком "Наруто", но сон, опустившийся в разум, тяжел и пуст. Никто не приходит к нему в этот вечер, даже в сновидения. "И ты бросил меня, да? Кто бы ты ни был… Ну и катись к черту! Через три бессонных ночи, которые Хан тратит на бесплодные попытки написать мало-мальски приличный текст, незнакомец появляется перед ним. Джисон ясно различает черты его лица: капризно изогнутые губы, огромные, обрамленные пушистыми ресницами глаза и длинный, не иначе как венец работы пластического хирурга, нос. Фантастика. Что ж, этот сон был хорош. Весьма хорош. Да что там, он был прекрасен! Незнакомец из грез, навеянных какой-то полузабытой седзе-мангой, почему-то решил показать себя. И никто еще не был так нежен и ласков с Джисоном, за всю его короткую жизнь. Волшебный остров наслаждений, на котором он остался бы навечно. Наверное, Хан стал совсем плох, не иначе. Увы, правда в том, что сны бесполезны и лживы. И поэтому Джисон гонит прекрасного незнакомца прочь, выворачиваясь из его мягких, как кошачьи лапки, рук, и упиваясь тоской, смешанной с обидой на весь мир и на себя. "Хани… не сдавайся... пожалуйста". - Не зови меня так. Одно из ежемесячных оценочных прослушиваний Хан проваливает с таким треском, что это становится, пожалуй, самой громкой его неудачей, не только за время пребывания в JYP, но и вообще за всю так называемую карьеру музыканта. Трейни, даже его недоброжелатели, из числа старых и новых, как тот смазливый удод Хван, не могут проронить ни слова, искренне пораженные фиаско Джисона. Хану все равно. Под одеялом постели, в общежитии, ждет непочатая бутылка соджу и две пачки не самых дешевых сигарет, благодаря которым, как ему самому кажется, голос приобрел за последние месяцы более приятное звучание. Джисон пожимает плечами и покидает зал для тренировок. Кажется, кто-то кричит вслед, требуя вернуться, но Хану плевать – разберется с этим позже. Бутылка соджу манит его своим четким образом, и Джисон не может думать ни о чем, кроме того, чтобы опрокинуть в себя горючую влагу. Это действительно становится проблемой в последние пару месяцев – ведь от того, чтобы превратиться в законченную пропойцу Хана отделяет всего ничего. Впрочем, Джисона это не особо волнует. Ровно до той секунды, когда стакан выпадает из дрожащих рук и катится по полу комнаты. - Бляяяяядь! Блядь, блядь, блядь, блядь!!! Нет, нет, нет, нет!!! Ссссука! Вслед за оброненным стаканом из рук выскальзывает и бутылка, и впавший в звериную панику Хан опускается на пол, загребая разливающийся алкоголь пальцами. – Блядь, да как же так??? Дикая, животная мысль вылизать пол комнаты языком, дабы не потерять ни одной капли драгоценной влаги, становится для Джисона совершенно естественной. Приехали. Ниже падать некуда. Что ж. Хан распластывается по полу, борясь с тошнотой и презрением к самому себе, но его банковская карточка абсолютно пуста, а гордость, махнув на прощание тощим хвостом, не предоставляет никаких шансов сохранить человеческое лицо. Вот оно как. Да и к хренам собачьим это все! Джисон погружает кисть руки в озерцо из соджу, растекшееся под ногами, и, с наслаждением причмокивая, отправляет пальцы в рот. Нёбо взрывается удовольствием, орошенное крепким вкусом алкоголя, и Хан, тщательно вылизав пальцы, снова опускает их в лужицу. И снова. И снова. И снова… Пле-вать. На все. Даже на то, что хлопнула входная дверь, а коридор заполнился звучанием голосов. Что их обладателям здесь искать? Пройдут себе мимо и дел-то. Как все обычно с ним и поступают. Вот только дверь в комнату Джисона распахивается настежь, будто от пинка, и Хан, не ожидавший вторжения на его территорию, застигнутый врасплох на "месте преступления", растерянно хлопает глазами. Картина, впрочем, довольна ясна – и Джисон изгибает мокрые губы в некрасивой усмешке. Бан Чан, полностью закрывший собой дверной проем, моргает раз-другой, а затем переводит взгляд влево, адресуя вопрос незримому собеседнику: - Ну что, все тихо? - Ага, – отвечает ему неприятно знакомый голос, отчего Хан мгновенно трезвеет. – Тишина и покой. Со Чанбин. Вот они – вершина провала и дно позора. - Он там живой? – интересуется Со. - Живой. - Это хорошо, – голос Чанбина окрашен нотками тревоги, да вот только с чего бы ему волноваться о Джисоне? - Давай. - Чем вытирать-то? - Чем… языком! Тряпкой, конечно. - А где тряпка? И вообще, она же соджу вонять будет. Все сразу всё поймут, не идиоты же. Еще донесет какая сволочь. Можно, конечно, нос сломать… - Мы не будет никому ничего ломать, Бин. Мы за мир. - Я – нет. - Бин. - Я что, похож на драного голубя мира? - Ты похож на… Господи, Бин, да выкинем мы эту проклятую тряпку, и конец! - Жалко. - Тряпку? - Соджу. - Просто вытирай. - Ладно, – Со протискивается в дверной проем, отодвигая Бан Чана в сторону, широким шагом пересекает комнату и садится на корточки, рядом с окаменевшим от злости и позора Джисоном. – Шевелись. Че молчишь? Обоссался, что ли? Чего застыл? – с видимым беспокойством интересуется Чанбин. Вместо ответа Хан стонет. - Ты, надеюсь, блевать здесь не вздумал? Бан Чан-хен, он блевать будет! - Я не собираюсь блевать, – шипит очнувшийся от забытья Джисон. - Вот и славно, тогда двигайся. У нас мало времени. - У меня его предоста... ой! – крепкие руки Бан Чана, в прошлом спортсмена, легко отрывают тощее тельце Джисона от пола, и пока он несет младшего, перекинутого через плечо, в душевую, вслед им летит сдавленный смешок Чанбина: - Ты его как кенгуренка прям! Хан с удовольствием огрызнулся бы Со в ответ, но дверь в ванную комнату захлопывается, после чего Бан Чан усаживает его на край душевой кабинки. - Сейчас, погоди. Если тебе плохо, то не стесняйся – блевать не позорно. - Да, мне плохо... – шепчет Джисон. - Да? Воды принести? – обеспокоенно спрашивает Бан Чан. - Не надо. Все нормально. - Голова болит? - Нет. - А живот? - Нет… - Уверен? - Да. - Может аспирин выпьешь? Давай принесу. - Хен, не нужно! Все нормально! Через дверь их слуха касается голос отчаянно матерящегося Чанбина. - Хочешь, я с тобой посижу? - Не надо, иди. Мне нормально, правда. - Вот с этим я не соглашусь. Джисон опускает голову на сплетенные в кольцо пальцы рук и с горечью выдыхает: - Ситуация… - Некритичная. - Да? И в агентстве тоже? - Ну, с этим сложнее, но все поправимо. При условии, что ты сам этого хочешь. - Ты такой мудрый, – ядовито поддевает Хан, но его словесный укол не достигает своей цели. Бан Чан пожимает плечами, стряхивая с брючины тренировочных штанов невидимую пылинку: - А ты сильнее, чем думаешь. - И поэтому я сейчас сижу здесь, с тобой, и печалюсь. - Лаешь, да не кусаешь, Джисон, – слабо улыбается Бан Чан. - Ты меня презираешь, да? - Нет, – Бан Чан удивленно распахивает глаза. – С чего ты взял? Что за глупость? Я хочу тебе помочь. - А этот что тут делает? – злобно шипит Джисон, кивая в сторону двери, за которой, тихо матерясь на зазря пролитое добро, наводит чистоту Чанбин. - И он хочет помочь. - Ну дела. - Вот так вот. - Я вас ни о чем не просил. Никого из вас. Тем более – его. И тебя тоже. Че вы вообще приперлись??? – Джисона мелко трясет, то ли от возмущения, то ли от недостатка алкоголя в крови. - На минуточку, мы тоже здесь живем. - Я ничего не просил, никакой помощи мне от вас не надо, ясно?!? - Разве? А, по-моему, ты именно это и делаешь, – Бан Чан хмурит брови. – Прости, что не заметил этого раньше, я не должен был… - Хен. - Ты правда хочешь все вот так вот закончить, Джисон? Ты стоишь большего. И каждое из твоих усилий тоже. - Я - все! – орет из-за двери Со. - Господи боже, Чанбин! – выдыхает Бан Чан. – Меня сейчас удар хватит! - Я считаю, что тряпку надо спрятать в пакет и не париться, а затем выкинуть на помойку. Черт, такое добро пропало! – Со распахивает дверь в душевую, едва не сорвав ее с петель. - Бин, пощади! - У меня есть предложение: втроем прогуляться до круглосуточного на углу, как он там называется… я не знаю… медвежий угол какой-то… пох, все равно потом объяснительные писать. - "Русалочка", – вяло отвечает Джисон. Со непонимающе таращится на Хана, сидящего на краю душевой кабинки, словно нахохлившийся воробей на ветке. - Ты спросил про название магазина. - А. - "Русалочка". - Дикость какая. - Он алкоголем в основном торгует. - Значит нам туда не надо, – резюмирует Бан Чан, выразительно глядя на Со. - И что, и все? Больше ничего в округе нет? - В соседнем квартале. - Не, нам надо что поближе. - Пара кофейных аппаратов. - Сойдет. Че сидите? На выход. - Я не хочу, – отмахивается Джисон. - А ты захоти, – передразнивает его Чанбин. - Я хочу спать, есть и погрузиться в самобичевание, – продолжает настаивать на своем Хан, когда их троица спускается по лестнице дома, который служит жильем им и еще нескольким стажерам. На город надвигается ночь, и времени до возвращения соседей по комнатам, ехидных и излишне любопытствующих, остается, от силы, минут сорок. - О, это я тебе запросто позволю, – хмыкает Чанбин. Джисон ощущает отчаянное желание блевать и бежать прочь. - Бин, – глаза Бан Чана первыми выхватывают из темноты улицы тусклый свет панели кофейного аппарата. - Кто какой будет? Я угощаю. - Богач! - Решайте! - С коньяком есть? – без особой надежды интересуется Со. - Нет. - Деньги на ветер. - Я объявляю "сухой" закон. - Ну, тогда все на один лад. Даже с козьим молоком. - Бля, – Джисон закрывает ладонью рот, отчаянно сражаясь с приступом тошноты. – Хватит! - Значит, на мой вкус, – объявляет Бан Чан, направляясь к аппарату, под завязку набитому банками с напитками, пока Хан и Со остаются подпирать стену невысокого домика напротив – с закрытой аптекой, расположенной на первом этаже, и парой тесных съемных квартир на втором. - Не, лучше умереть! – фыркает Чанбин. - У тебя нет выбора, а умирать я не разрешаю, – откликается Бан Чан. - Зачем мне все это? - Ты сам вызвался со мной. Хан давится смешком, лишенным налета привычных цинизма и обиды. Непонятные они, его хены. Но, почему-то, этим странным вечером, путанным, как клубок старой шерсти, Джисону неожиданно легче дышится, впервые за очень долгое время. А еще ему не одиноко. Ему странно, тревожно и стыдно. Но не одиноко. - Давайте бросим одновременно – пить и курить, – предлагает Со, извлекая из кармана помятую сигарету. - Ты куришь? – удивляется Хан. – Я не видел ни разу. - Мистер Ниндзя к твоим услугам. Не смотри на меня так. Эта – последняя. - Не, я серьезно. Давно? - Я не даю интервью сегодня, – гнусавит Чанбин, щелкая дешевой, не по статусу богача, зажигалкой. - Ты поэтому так хрипишь? - Че за херня, мелочь? Я хриплю, потому что таким родился. Из темноты доносится смех Бан Чана. - Я вообще, к слову, не курю, – напоминает он. – Черт, он что, не работает? Сожрал все мои монетки. - Стукни его. - Бин, мы не будем никого бить. По крайней мере, не сегодня. И не руками. И не ногами. - Чем еще можно бить? - Словами. Ты же рэпер. - Я думаю, этой адской машине пофиг. Бей. - О, заработал! – механизм в аппарате гулко зарычал, тяжело, неповоротливо включаясь в работу. – Так, о чем мы говорили? - О конце света. - А точнее? - О личном конце света. Без вредных привычек. Точно – конец света. Джисон хмыкает под нос. - И что нам тогда останется? - Песни. И ебля. Хан срывается на истерический смешок. - Хотя, знаешь… Ебля без любви, это не то, не то… – качает головой Чанбин. - Да ты ебаный философ, хен, – хмыкает Джисон. Парень, стоящий рядом с ним, внезапно совершенно ему незнаком. Вместо вежливой улыбки выпускника престижной школы – волчий оскал, вместо взгляда за горизонт – сбитые в кровь костяшки пальцев. - А ты – нет? Мы тут все такие, – Со швыряет окурок под ноги и давит его носком баснословно дорогого кеда. – Ищем себя в темноте. Кому-то удается, кому-то нет. А кто-то еще и умудряется помочь другим. - Тебе тоже помогли? Ночь оглашается звуком падающей в металлический контейнер банки с напитком, первой из купленных. - Да. Поэтому я и стою здесь, с тобой. А мог бы лежать на главной городской свалке с перерезанной глоткой еще год назад. Джисон обмирает. Бан Чан, склонившийся над табло кофейного аппарата, молчит. - Что. Со пожимает плечами, деланно равнодушно, но рука его дрожит. - Бывает. - Почему? - Что "почему"? - За что… за что тебя так? Чанбин делает длинный выдох, выпуская остатки сигаретного дыма из легких, и суживает глаза: - За правду. - И что? Оно того стоило? - Не особо, – Со качает головой. – Но повторись оно снова, как тогда, я все равно не поступил бы иначе. Джисон даже примерно не хочет представлять, за какую грань шагнул Со, что видел за ней, но отдельные фразы его текстов, всплывающие в памяти, начинают выглядеть в несколько ином свете, нежели Хан представлял себе изначально. И не книги им дали жизнь, а опыт. Очень херовый опыт. - Ебаная правда, порой, оказывается очень неприятной вещью, но я все равно предпочту ее любой выдуманной хрени. Пацан из престижной школы давно кормит своего личного внутреннего зверя, и Джисон не уверен, что справился бы с подобным с той же честью, с которой это делает Со. - Мне кажется, что вместе бороться легче. А еще вокруг гораздо больше хороших людей, чем кажется на первый взгляд, Джисон. Может мы и не те самые люди, и найдется еще твой человек, но я считаю, что втроем у костра всегда теплее. - Ты из книжек этого понабрался, хен? - Да. О, ты назвал меня хеном? - Тебе показалось. - Нет. - Да. - Нет же! Я это ясно слышал! - Ничего не знаю. - Как же я хотел тебе врезать при первой встрече, аж кулаки чесались, – вздыхает Со. - Надо было, – соглашается Джисон. – Теперь такого шанса не будет. - Ну, не знаю… Выглядишь доходягой. - Я нос свернул тому уроду пусанскому в драке, – неловко мямлит Хан. - Да, я наслышан! – подхватывает Со. – Ты на него с лестницы упал, что ли? - Что… - Да шучу я. Молодец. Надо было, вдобавок, ногу сломать. Та еще мразь. Не дай бог, нам его в группу пихнут, уебу к чертовой матери. Джисон хмыкает. - Чанбин! - О, Бан Чан-хен возвращается! Наконец-то! Ты, наверное, уже мог до Австралии добраться за это время! - Еб твою мать, вернемся в общагу, а? Холодно, что пиздец, – Бан Чан выплывает из темноты, как чертов призрак, протягивая тонсенам по открытой банке горячего кофе. – На вкус – говно. Но бодрит, - оповещает он. - Прям как наши тексты сейчас, – резюмирует Со, и Джисон давится первым глотком напитка. - Что… - А ты думаешь, что один тут убиваешься, что ли? Маленькая эгоистичная тварь. Бан Чан хохочет как подстреленный слон, и только сейчас Джисон, наконец-то, может различить в звуке его голоса тяжелые уставшие нотки. - Это правильно, – кивает Чанбин. – Хуй им. - Кому? - Всем. - Ну что, двигаем назад? – спрашивает Бан Чан, с интересом глядя на своих тонсенов, даже не заметивших, как близко они встали друг к другу, как соприкоснулись их плечи. - Давай. Только, хен… - Ну, что еще, Бин? - Не покупай больше это говно. Никогда. Ни за что. Пожалуйста. Богом прошу. У меня впереди чарты, МАМА и маленькая блондиночка. - Что за блондиночка? – любопытствует Хан. - Не знаю. Какая-то блондиночка. Приснилась. Еще прошлой весной, когда в кафешке закемарил. С веснушками. - Фигасе. Иностранка, что ли? - М-м-м, наверное. - А имя знаешь? - Откуда? Это ж сон. Че-то… Летиция или… не знаю. Что-то в этом роде. - Бразильянка? - Хер знает, да хоть австралийка. Я – человек мира. Джисон смеется. Смеется и Чанбин, обладатель громогласного, оглушительного рева вместо хохота. Джисон продолжает смеяться и дальше. Даже не замечая, как делает это все чаще и громче, день ото дня. Смеется, когда они впервые проваливаются в клубном рэп-баттле, втроем, под именем 3Racha, зеленые как весенние огурцы. Не плакать же, в самом деле. Смеется, когда в мусорку летит невскрытая пачка сигарет, а тремя днями позже – и бутылка соджу, расставание с которой стоит ему мучительной недельной ломки. Сон отзывается ободряющим "Я горжусь тобой, Хани…" и Джисон, впервые за долгое время, просыпается не чувствуя себя жертвой колес бетоновоза. Смеется, когда Бан Чан закупается огромной коробкой чупа-чупсов, и Чанбин, присоединившийся к Джисону в стремлении завязать с куревом, увлеченно выискивает среди конфет те, которые имеют вишневый вкус. Смеется, когда пусанец со свистом вылетает из агентства за продажу таблеток от бессонницы – пусть Бан Чан и качает головой в ответ на искреннюю, неподдельную радость Джисона и хищную ухмылку Со. К черту! Смеется, когда в зал для тренировок вбегает новый трейни, сияющий солнечным светом Австралии и усыпанный веснушками с головы до пят, а Чанбин теряет дар речи. - Феликс, – представляется новичок сносящим с ног раскатистым басом. - Бразильянка Летиция, – загибается от смеха Хан, когда растерявший всю свою напускную суровость Чанбин замирает при виде миниатюрного новичка подстреленным кроликом, и не может, не в силах отвести от него взгляда. Да и не пытается. Что ж, кажется, некоторые сны все-таки имеют свойство сбываться. Феликс ловит взгляд Со, ослепительно ему улыбается, и делает шаг вперед, к Чанбину. Солнечный круг замыкается. Смеется Джисон и когда Сора-нуна приходит в агентство с крохой на руках, глядящей на растерянного Хана огромными глазами. - А ты похорошел, – отмечает Ким Сора, румяная, абсолютно счастливая и ни капли непохожая на себя прошлую. – Изменился. К лучшему. - Ты тоже, – бурчит Джисон. - Нет, правда. У тебя глаза по-другому сияют. Это хорошо. Я рада. - Ты счастлива? - Ты имеешь в виду, не жалею ли я? Хан пожимает плечами. - Оно того стоило? - Оно? – Сора улыбается дочери, и та возвращает матери улыбку. – Да. Она того стоила. - Хорошо. - Тем более, жизнь на этом не заканчивается. Однажды я, возможно, тоже буду стоять на сцене. - Заметано. Сеул не настолько недружелюбен к Джисону, как тому казалось раньше, но ему все еще чего-то не хватает. Впрочем, Сеул, как олицетворение мегаполиса, вообще недобр ко многим своим жителям, так что больше Хан на него не в обиде. Он просто не думает об этом. Теперь его дни полны других забот. Сны уже давно расстались с темнотой, окрасившись в яркие цвета, на зависть специалистам Pantone, как и дни реальности, однако всполохов кошачьих глаз в них больше нет. В одно из тех ясных холодных утр ранней весны, когда снег еще держится на крышах домов, Джисону кажется, что он вновь слышит голос из снов, зовущий кого-то другого, здесь, наяву. Только руку протяни, – и его владелец станет реальностью. Может улыбнется Джисону, может опять назовет тем самым прозвищем из сна и ласково прикоснется ко лбу теплыми ладонями, больше похожими на мягкие лапки. А, возможно, не узнает и вовсе пройдет мимо – незримый, спрятавшийся за спинами друзей и подруг. Но шум толпы, собравшейся поглазеть на танцоров, привычно дающих представления на улицах Хондэ, кружит в вихре развлечений и не дает опомнится никому. Здесь и себя-то, порой, найти невозможно, что уж говорить о других. Парочка забавных аниме-брелоков на телефон, американо, спешно купленный в ближайшем уличном киоске, и нарочито-строгая отповедь Чанбина, подыскивающего подарок своей "бразильянке" – все это сжимается до размера молекулы и, порой, Джисону уже жизненно необходимо побыть одному, да только рабочий ритм давно не позволяет произойти подобной роскоши. В начале лета по агентству расползается сеть настойчивых сплетен о новом трейни, пришедшем из профессиональных танцоров – поговаривают даже, что из команды бэк-дэнсеров известной группы. Однако Джисона больше волнуют другие слухи. Пока только нарастающие, робкие, но о правдивости которых Бан Чан четко дал понять. Перспектива образования новой группы. То, чего они, втроем, так долго ждали. Пока еще не ясно, какой – мужской или женской, но, представься ему шанс, и Хан будет биться за него насмерть. И вот, посреди душного жаркого дня, звонок Чанбина отрывает Джисона от заказанного в модной кафешке американо, требуя вернуться в агентство, как можно скорее. - Масса новостей, – взволнованно звучит голос Со в трубке. – Тебе понравится. Быстро дуй сюда. И тексты свои захвати. Те, которые мы с Бан-хеном вчера обсуждали. - Они у меня всегда с собой. - Супер. Тогда лети. Джисон спешит на зов Чанбина сломя голову, несясь через весь город, как на пожар. И когда он вбегает в здание агентства, поднимаясь на нужный этаж, преодолевая пару лестничных ступенек за раз, то едва не сбивает с ног двух стажеров, идущих навстречу. - П… пр.. простите… – Хан изо всех сил пытается не захлебнуться собственным дыханием. - А, Джисон! Идем с нами. К слову, ты почти опоздал. Все уже ждут. Шум в ушах не мешает Джисону распознать голос Ким Сынмина, одного из трейни-вокалистов, его одногодки: - Сынмин… боже… я сейчас помру… дай отдышаться… - На том свете отдышишься. - Безумно обожаю тебя… – хрипит Джисон, упираясь ладонями в подрагивающие от усталости колени. – Погоди… сейчас… - Кстати. Пока ты пытаешься вернуться к жизни, познакомься, – меланхолично отзывается Ким. – Это Ли Минхо-хен. Теперь он входит в выбранный состав из трейни и.… остальное тебе расскажет Бан Чан-хен, в общем. - Добрый день, – отзывается знакомый мелодичный голос, и ровно в ту же секунду вселенная Джисона замирает, словно по щелчку пальцев. Сбой в матрице. Или наоборот? Ее прорыв? Хан медленно поднимает глаза на того, кому принадлежит голос, не в силах вымолвить ни слова. Это… он! Ожившая седзе-манга! - Хм-м-м. - Господи, Джисон, – ворчит Сынмин. – Это что, слюни??? - С тобой все хорошо? – обеспокоенно интересуется Минхо, забавно, по-кошачьи, наклоняя голову вбок. – Ты выглядишь… не очень. - М-м-м-м, – неясно мычит Хан. - Джисон! - Тебе плохо? – Ли поджимает губы. Те самые, красиво очерченные алой каймой губы, на которые Хан засматривался в своем сне. "Мне хорошо!", думает Джисон. "Мне отлично!" - Да, боже мой, ты что, и правда помереть здесь собрался? Избавь меня от труда прятать твой труп, – возмущается Ким. - Все супер, – Хан понимает, что выглядит в эту минуту полнейшим идиотом, и не зря. Таращится, пялится на совершенно незнакомого человека, мыча что-то нечленораздельное, очевидно пугая того странным поведением, но, черт возьми, что он еще должен сделать? Голос. Губы. Глаза. Чертов прекрасный нос. Кончики пальцев, выглядывающие из слишком длинных рукавов старомодного пиджака. Это он. Он! Сон стал явью. Точнее, был ею всегда. По-другому и быть не может. Заклятие мрака спало и перестало работать. Минхо из снов ушел, как только Хан начал дышать полной грудью, и вернулся, когда Джисон стал способен отдавать, а не только забирать. - Меня зовут Хан, – Джисон с трудом разлепляет губы, с облегчением замечая, как настороженный взгляд Минхо-хена постепенно смягчается. - Ха-а-ан? – Ли забавно, с вопросительной интонацией тянет его имя. - Да… - Джисоном его вообще-то зовут, – качает головой Ким. – Напоминаю, мы опаздываем. Хан краснеет щеками, зыркнув исподлобья на погруженного в скуку Сынмина, но Минхо вдруг издает смешок; и Джисон снова замирает, как и все вокруг. Ли улыбается мягко, обнажая неровный ряд верхних зубов, делающих его улыбку очаровательной, и медленно, по-кошачьи, моргает. Хан читал где-то, что таким образом знающие люди пытаются установить контакт с кошкой, выстроить с ней доверие и доказать безопасность их общения. Но если Минхо-хен и собирался сделать что-то подобное, то ему не нужно было даже стараться. Джисон полностью и без боя взят в плен с первой минуты. - Добрый день. Хани. Круг замкнулся.