Трагедия в стихах

И он поет, поет о горах и просторах, поет о снах и яви, поет о победах и поражениях, поет о героях и злодеях. И, в конце концов, он поет о себе — об одиноком барде, нашедшем мир в странствиях и незнакомцах, в музыке и тишине, в шумных городах и умиротворяющей природе. И он поет, и лира танцует в его руках, изящная и послушная, и баллада сменяется балладой, и в этот миг своего существования ему чудится, что он поистине свободен. Окружающая его толпа меняется, люди приходят и уходят, берет постепенно наполняется монетками, но стоит ли того осознание мирского, когда он в потоке, и словно бы сам переживает все то, о чем повествует? И теряется таверна, теряются люди и звон моры, теряется задумчивый бармен и теряется даже его лира. Он позволяет себе жить текучей мелодией, сменяющей ноты и мотивы, рассказывающей о чем-то бесконечно близком, по бесконечно далеком. И Венти улыбается, ведь душу его обуревает ворох светлых эмоций, и весь он словно впервые за долгое время вспоминает, как дышать. В его песне нет лжи или фальши, и в нем самом тоже, и он чист, как чиста утренняя роса или чист лучший ограненный хрусталь. Он счастлив, а счастье бесценно. Песнь увлекает его за собой, проводит по темным пещерам и сияющим лунным озерам, по шумящим лесам и замерзшим в вечности горам. Она стремится, и он парит за ней все дальше, и дальше, и дальше, пока не позволяет себе коснуться земли вновь. И мелодия становится строже, и она замедляется, и замедляется, давая бесконечно долгие мгновения попрощаться с нею, пока не замирает окончательно. Маленькую вечность в зале царит абсолютная тишина. И лишь после толпа взрывается аплодисментами. Венти улыбается, принимая восторги и благодарности от людей от мала до велика, искренне радуется их словам и старается уделить внимание каждому, кто того желает. Они говорят ему о том, что его музыка звучит как магия, и Венти понимает, ведь сам ощутил тоже самое. И есть в этом нечто неприкрыто потрясающее, в том, чтобы иметь возможность передать окружающим то, что чувствуешь, и быть истинно понятым. Люди расходятся далеко не сразу: спрашивают, когда Венти будет петь в следующий раз, докладывают все больше и больше монеток в почти переполненный берет, просят заглядывать почаще и предлагают героев, о которых он мог бы рассказать в следующий раз. Они тоже счастливы несмотря на то, что в их жизнях немало бед и невзгод, именно в эту минуту счастливы и охвачены настроением песни, способные ненадолго забыть обо всем и просто открыто улыбнуться. И они благодарят, и улыбаются, и радуются, и просят заглядывать почаще… А потом он оказывается в пустой таверне, где есть лишь оставшийся за стойкой Дилюк, и в ушах оглушительно звенит. Он счастливо и немного облегченно вздыхает. Он проводит ладонью над скопившейся за выступление в берете морой, дематериализуя ее себе в инвентарь, а сам берет возвращает на голову, поправляя, чтобы не сползал. Венти единомоментно ощущает бескрайнюю свободу, полнейшее единение и одинокое спокойствие. И он стоит на замерзшем озере, и лед абсолютно прозрачен, точно его и нет вовсе. И он дышит, будучи частью толпы, города и леса. И он любит этот мир, и мир любит его. И есть в этом нечто… — Никогда бы не подумал, что Анемо Архонт может быть столь талантлив, не вкладывая ни капли стихийной магии, — сухо замечает Дилюк, и из его уст это звучит как похвала. Лед под него ногами оглушительно трескается… И Барбатос вспоминает. Что Венти — это не он. Не ясно, что отразилось на его лице в этот миг, но Дилюк, нахмурившись, достает из-под стойки бочку яблочного сока, отливает в глиняную кружку, подогревает легким касанием пальцев и засыпает туда явно по памяти ворох специй, закончив на имбире и корице. — Дай настояться, — говорит невыразительно, ставя перед ним. Барбатос моргает. В его разуме бушует ураган, бесконечно порицающий и ругающий. Забыл, забыл, забыл, воет ему ветер пустошей, жесткий и жестокий. Недостоин, недостоин, недостоин, плачут волны горестно. Позор, позор, позор, щебечут птицы, разнося весть всем и всюду. Но он и сам знает это. Знает, что не имеет права забывать. Знает, что не имеет права присвоить всю личность себе. Все просто, как дважды два. Он был Барбатосом. Он жил чужую жизнь, жизнь умершего мальчика-барда. Жизнь Венти, который сам не сумел повидать мир. Жизнь вечную, но жизнь чужую. Это не было его жизнью. Он не имел права забыть это. Даже если то сам его разум сдавался перед гнетом времени, истирая даже столь важные события оттого, что с них уже минуло тысячелетие. Даже если то было действие эрозии, сокрушающей рано или поздно любое бессмертное существо, отнимающей все подряд в уплату неоплатного долга. Даже если… Даже если на самом деле он был абсолютно беспомощен перед сминающей все на своей пути, и забыть на самом деле никогда не было его выбором. Он должен был, как должен просыпаться каждое утро или тянуть улыбку или петь баллады. Это было его обещанием, обещанием искренним и бессрочным, обещанием пред Венти, Селестией, всем миром и самим собой, сделанным в миг, когда его друг улыбнулся в последний раз. И он должен был… Должен… Барбатос делает глубокий вдох, осознавая, что все это время не дышал. Его грудь распирает от жара и боли, а Дилюк выглядит искренне обеспокоенным. — Венти? — окликнул он, положа ладонь на его плечо. — Я в норме, — уверил он его и улыбнулся. Дилюк не поверил. Но дал ему пространство и вопросов больше не задавал, лишь смотрел, сузив глаза, точно силился понять. Дилюк был классным. Барбатос любил его за то, что он уважал чужое право на секреты. В том числе потому, что хранил на душе свои собственные. Уже осознавая реальность в должной мере, Барбатос все же занял место на барном стуле за стойкой. Яблочный сидр, сделанный для него Дилюком, был еще теплым, на грани того, чтобы считаться горячим, но он все равно сделал глоток, и мир вокруг окончательно прояснился. Оседающий на языке привкус привкус имбиря и корицы отдавал чем-то рождественским и незыблемо-комфортным. — Спасибо, — сказал он запоздало, на что Дилюк лишь молча кивнул. И здесь, в закрытой таверне, среди дерева, в молчаливой компании Дилюка, Барбатос позволил себе сделать новый вздох и неторопливо допить вкуснейший безалкогольный сидр. Мгновение тишины на то, чтобы не думать о неизбежности, ужасе и несправедливой судьбе. Мгновение тишины на то, чтобы...

***

— Моракс, — спрашивает Барбатос однажды, когда время уже близится к ночи. Ли Юэ действительно красив: фонари сияют маленькими звездами, гавань выступает гигантской черной тенью, океан тихо шуршит, а вокруг царит природа во всей ее прекрасности. Чжун Ли переводит взгляд на него и молча смотрит, явственно ожидая продолжения. — Моракс, — повторяет Венти, — что ты сделаешь, если однажды позабудешь о Гуй Чжун? Каждый из Архонтов подвержен эрозии по-своему. Даже сильнейший из них, тот, кто воплощал в себе стойкость и вечность, все так же страдал. Из-за эрозии он однажды уже потерял друга. Барбатос знал эту историю — ему доводилось петь балладу о ней однажды, когда он приезжал в Ли Юэ. Взгляд Моракса смягчается. Он выглядит бесконечно печально. — Я уже начал забывать, — Признает с неуловимой долей горечи, — сколь бы ни была важна для меня память о ней, времена Войн Архонтов минули слишком давно, чтобы мои воспоминания о них не были затронуты. Моракс замолкает ненадолго, чтобы сделать глоток чая. — Я все еще помню саму Гуй Чжун, как мы создали союз и как основали долину Гуйли, — продолжает он с нечитаемой эмоцией в ровном голосе, — но… — он осекается, — какого цвета были ее волосы? Которые из войн мы прошли вместе? Как она умерла?.. Моракс сбился, точно в нем бушевало куда больше эмоций, нежели он был способен показать. Он заговорил вновь, все столь же невозмутимо, но теперь в нем сквозило напряжение. — Рано или поздно я окончательно забуду, как забуду и все прочее. Забуду обо всем, что когда-либо представляло для меня истинную ценность и стану совершенно иным человеком, — ох, теперь он звучал печально, — у меня нет решения. Эрозия непоколебима. Она поглотит нас обоих, дорогой друг, рано или поздно. И Барбатос посмотрел на него необычайно серьезно — нечто, что выглядело неуместно на лице Венти. Точно в ответе Моракса для него было нечто гораздо большее, чем когда бы то ни было предполагалось. — Белые, — произносит он наконец. Моракс ошарашенно моргает и склоняет голову в немом вопросе. Барбатос поясняет: — у Гуй Чжун были белые волосы. Белые как жемчуг или белые как перистые облака. Она любила вплетать в них цветы и делать причудливые прически. И Моракс молчит, до странного ошарашенно, точно бы всерьез нуждаясь во времени, чтобы осознать сказанное. — …Спасибо тебе, — после долгой паузы наконец кивает он, и его уголки губ несмело приподнимаются в неправильной, но искренней улыбке, — я ценю это, Барбатос. Они больше не говорят об этом в тот день.

***

— Роза, — просит он однажды у нее, когда они вместе прячутся за церковью, — Роза, пожалуйста, если я однажды забуду, кто я такой, если однажды я поверю, что я на самом деле Венти, пожалуйста, напомни мне, что это не так. Ее взгляд пронзает его насквозь, безжалостный и стреляющий без промаха. Розария — никогда не просто монашка. Розария — всегда нечто куда большее. — Хорошо, Барбатитис, — произносит она абсолютно серьезно, — я сделаю это.