A cup of happy hope

      Тонкая вереница капель стекала по выщербленной в камне дорожке.       Цзиньи аккуратно сполз на бок глубже в нишу у самого берега небольшого озерца — скорее большой лужи — и повел плечами. В пещерах было прохладно даже днем, а уж ночами…       Гора Гусу, хоть и защищалась густыми лесами на всех своих склонах, очевидно, по воле какого-то бога изнутри продувалась множеством ветров: длинные ходы, гроты и дремлющая глубоко внизу сила лавы — все несло в себе пульсирующий, нарывающий воспаленной раной холод. Или просто ситуация располагала даже гору считать настроенной враждебно.       Цзиньи опять наказали. И опять учитель Изэнэджи… Каждый раз одно и то же. Каждую неделю он приходит на урок, каждую неделю им всем — младшему Году — дают оно и то же задание, каждую неделю все кое-как справляются, с каждым занятием все лучше и лучше, а Цзиньи — нет.       Учитель считает, он ленится. А он правда не может! Правда не получается! Он столько тренировался!       Задание простое вроде бы — высвободить часть Ци на руке или хотя бы пальце, показать и погасить. Все могут. Кроме него. Учитель даже смеялся над ним, спрашивал, точно ли у него есть золотое ядро. Все понимали, конечно, что он шутит — абы кого в Гусу не брали никогда, проверяли всё трижды, а то и четырежды. Да и случались у Цзиньи всплески Ци, как у всех. Сомнений не было — ядро точно есть! Только какое-то бестолковое…       Разумеется, он не собирался опускать руки, но из раза в раз несмотря на все его старания ничего не выходило. Ци не желала появляться ни на ладони, ни на пальце, ни на кончике носа, как иногда у других Ланей, ни на левой пятке, которой, по словам учителя Изэнэджи, Цзиньи думал.       И заканчивалось все одинаково — учитель брал трость (раньше он брал прут, как и все учителя, но после третьей неудачи мальчика решил, что наказание для ленивца слишком мягко) и порол по спине или по заду (как придется, на самом-то деле), после чего помощники запирали Цзиньи на ночь в пещере медитаций «для дальнейшего вразумления».       Было холодно, сыро, одиноко… И всегда очень обидно. Обижался он на себя, не на учителя. Ну почему не получается?! Он уже испробовал все способы!       В Гусу он попасть мечтал сколько себя помнил. Смотрел из-за широкого бетонного забора на едва торчащие острые пики крыш, поблескивающие на солнце, и мечтал, как однажды войдет в одно из зданий как ученик. Его мама была знахаркой, но никогда не училась — «нужно было зарабатывать деньги, а не тратить время», вот она и не пробовала даже, хотя жила под самой горой всю свою жизнь. Отца Цзиньи не помнил, но мама рассказывала, он тоже был сильным заклинателем, погиб на войне.       Потом мечты Цзиньи превратились в цель всего существования — маму забили палками за то, что пыталась помочь проданным в рабство беднякам, сестрёнок за долги выкинули из поселения, и теперь они вынуждены были уйти далеко на юг, к другому берегу острова. Да и там шанс найти жилище был мал.       Ученикам же, которые хорошо учились, платили стипендии, и Цзиньи надеялся когда-нибудь найти и выкупить родных.       Вот только учитель Изэнэджи не считал, что Цзиньи учится хорошо или хотя бы сносно. И не считал также, что убежденному лентяю и клоуну должны платить хоть сломанную монету. И за это было обиднее всего, почти до слез — каждое наказание отодвигало и отодвигало возможность вернуть сестёр домой. За изрезанную тростью спину он уже давно не переживал.       Камень под ним ребрился и влажно холодил кожу, не принося особенного облегчения ни ягодицам, ни спине. В бедро неприятно упирался острой гранью мелкий отколок сплошной монолитной породы.       Всхлипнув, Цзиньи утёр лицо и попытался приподняться. Руки не слушались его, пальцы плохо гнулись от холода — он прозяб в этот раз как-то слишком сильно, да и что удивляться — ночи становились всё холоднее. Со стоном опустившись на камень снова, уже животом, и выдохнул. Облачко пара расползлось вдоль пола от его носа и осело, стирая нить хоть какого-то отголоска жизни.       Голове было горячо, а ноги мерзли так чудовищно сильно, что, казалось, пальцы уже начинали болеть. Аккуратно тронув свой бок, Цзиньи вялыми мыслями пришёл к выводу, что там кожа тоже горячая. Усталость давила на голову, виски ломило от липкой, растекающейся к затылку боли, не дающей уснуть.       Прошло по меньшей мере три минуты — двадцать капель упало в глубокую щель у дальнего края пещеры для медитаций — прежде чем мальчик, казалось, смог задремать. Под сводами не было слышно ничего, кроме его сиплого дыхания, вырывающегося из лёгких с натугой.       Снились мать с пустыми мёртвыми глазами, зовущая на помощь, рыдающая кровавыми слезами крошка-сестра, а ещё безликая фигура отца-воина, сражённая мечом и исковерканная клыками взбешённых ночных тварей.       Когда сон — мутный и болезненный — снова сошёл на нет, слёзы уже обсохли на худом личике и вместе с кровью из разбитого носа плёнкой облепились поверх кожи. Цзиньи попытался было утереть подбородок рукавом снова, но грубая ткань прошлась по онемевшей щеке будто сотней лезвий, а мелкие камушки, открошившиеся, пока он лежал на земле, от породы, ещё сильнее впились в кожу.       — Лучше умыться, — прозвучало за спиной, и Цзиньи, крупно вздрогнув, обернулся, едва не упал и быстро отполз на руках в сторону. — Я здесь! — позвал незнакомец слева, и мальчик незамедлительно повернул туда голову. Голос человека был чистым и юным. До этого, кажется, Цзиньи просто не заметил чужого присутствия.       — Ч-что… — прохрипел он, но собственный язык не поддался.       Незнакомец обрёл телесность, выступил из тени. Босой простоволосый юноша в ученических одеждах в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние, опустился рядом с Цзиньи на колени.       — Совсем разбитый… — пробормотал он, и холодные пальцы его пробежались по алому горячему лбу и окровавленной щеке. Цзиньи приоткрыл рот, но онемевшие губы не выпустили ни звука. Юноша попросил, бойко поднимаясь: — Подожди, сейчас.       Он шлёпал босыми ногами очень споро, кажется, не особенно обращая внимания на крошащуюся под ногами черноту. Послышался громкий плеск, резанувший по ушам, и Цзиньи поспешил зажмуриться. Шаги раздались снова, а после щёку вдруг обожгло, будто приложили раскалённый шар.       — А-а… — застонал Цзиньи, хлопая ресницами, которые под тяжестью слёз стали слипаться.       — Не надо, услышат! — накрыв влажной тряпицей — куском рукава — его губы, шикнул юноша. — Будет легче, потерпи.       Кровь и соль смыли с кожи, а после отёрли испарину со лба и шеи. Бок, на который Цзиньи завалился, нещадно болел, но он не смел допустить мысли об этом — наказание учителя было заслуженным, и принимать его надлежало в полной мере.       — Больно, — только тихо прошептал он, когда тонкие пальцы осторожно надавили на переносицу.       — Не переживай, не сломано, — заверил его юноша, несмотря на слабый протест ощупывая чужое лицо. — Правда, синяк будет отменный. На вот, приложи-ка!       Окровавленную мокрую тряпку сунули в ладонь, ладонь прижали к щеке у самой переносицы. Трясущейся рукой Цзиньи осторожно промокнул кожу ещё раз, не особенно чувствуя собственные прикосновения.       От боли мысли плыли и путались. Лицо юноши на секунды зависло совсем рядом, прищуренные серые с золотом глаза смотрели внимательно. Не удивительно, старших учеников ведь уже учат лечить… Лицо совсем скоро отстранилось.       Цзиньи повёл шеей, запрокинул голову, насколько позволяло положение, и попытался опереться не на бок, где захлёстами лежали края рубцов, а на локоть.       Холод у лица, кажется, немного убавил жар в голове, потому как виски перестало припечатывать той дикой, шевелящейся, будто слизняк, болью.       — Эй, это пройдёт, — заверил юноша и даже неловко погладил его по голове. Цзиньи не понял сначала, зачем ему это говорят, а после почувствовал, как по подбородку стекает шустрая слезинка. — Что там такого страшного, накосячил и получил свой десяток… Все через это проходят. От розги ещё никто не умирал.       Плакать захотелось ещё больше. Шмыгать носом было слишком больно, а дышать из-за отекающего лица становилось всё тяжелее, и Цзиньи честно попытался успокоиться, хватая воздух ртом.       От обиды на себя было тошно. Ну почему он такой дурак? Бездарность… Даже учитель ненавидит его, его все ненавидят! Он только тормозит всю группу…       — Ну чего ты, не плачь, — кажется, даже растерялся старший юноша и подполз на коленях поближе. — Тише, не надо, всё нормально. Оно только кажется больно сначала, уже завтра только следы и останутся! Уж мне можешь поверить, я в получении всяких там наказаний мастер!       Цзиньи шмыгнул всё-таки носом. Новый знакомый явно врал. Следы сохранялись на спине долго, как правило, из-за того, что из урока в урок он получал новое наказание, но как-то раз учитель подхватил простуду, и целых две недели не было занятий. Следы за это время не сошли!       Цзиньи через силу пошевелил рукой, чтобы перевернуть тряпицу более холодной стороной, а заодно смахнуть слёзы. Юноша, сидящий рядом с ним, потрепал его по волосам.       Улыбка на его лице вдруг угасла. Цзиньи неуверенно поднял взгляд, заметив — до этого он цеплялся взглядом за чужие ровные зубы и сухие трещинки на губах — и неаккуратно ткнул себе в глаз не слушающейся рукой.       — А на спине у тебя следы тоже есть, — будто сам с собой говорил, заметил юноша, а после вдруг тронул Цзиньи за плечо. — Так тебя палкой что ли? Ей же не наказывают младших…       Аккуратно потянув за полы кимоно, юноша потревожил и старые шрамы на спине, и свежие на ягодицах. Тонкий тихий стон был единственным, на что Цзиньи хватило сил.       — Больно… — повторил он неслышно, и уронил голову на чужую подставленную ладонь. Пальцы ослабли и тряпица выскользнула, влажной змейкой опустившись на камни пещеры.       — Только не отключайся опять, — попросил юноша, приподнимая его за плечи. — Давай, тут пара шагов — и вода в щели. Я подлечу тебя.       — Нельзя, — дохнул в холодный воздух Цзиньи. — Нельзя, не надо…       — Да ты же весь горишь! Это так нельзя! Твой учитель не мог!       — Даже пусть… Они увидят, что следов нет, увидят… Нельзя…       — Не увидят, — отрезали в ответ.       Кое-как Цзиньи дополз до глубокой щели, куда изредка с потолка стекали крошечные капельки. В первые часы наказания боль была очень сильной, и он, находя хоть немного удобное положение, всегда старался не шевелиться. Сейчас же кожу неприятно тянуло, будто вот-вот она готова была лопнуть от горячечной дрожи.       Холодные пальцы пробежались, едва касаясь, по старым рубцам, а после кимоно распахнули шире, и чужая ладонь зависла над свежими, которые и причиняли больше всего боли.       Цзиньи, удачно улёгшийся и старающийся даже дышать через раз, тихо радовался, что боль без движения утихла. А после глаза его широко распахнулись, когда тонкая струйка воды потекла вверх прямо из глубокой расселины.       — Это же… — прошептал он, приоткрыв рот, и тут же застонал, дернувшись неосторожно.       — Всё, что я пока могу, — немного виновато отозвался юноша над ним. — Повезло, что вода есть, а то пришлось бы тебя так и оставить.       Первым, чему учили юных адептов, было взаимодействие с водой. Так было проще всего, ведь кровь в человеческом теле тоже была жидкой, а значит, ученикам легко было сопоставить две текучие энергии, чтобы исцелять мелкие отравления или синяки.       Сам Цзиньи даже об этом «простом» действе только слышал — мама использовала травы, ведь не умела ничего такого, а все его товарищи были ещё слишком слабы и неопытны, чтобы им хватило сил хотя бы заставить своё Ци течь в чужое тело.       Для него то, что он сейчас наблюдал, вывернув шею, было сродни магии, великому искусству, хоть и являлось простейшим приёмом знахарства. Цзиньи даже забыл на секунды о боли и о том, что нельзя двигаться, так завораживало зрелище.       Вода опутала чужие пальцы и мягко засветилась едва заметным желтым, будто наполнилась крохотными светлячками или пыльцой цветов женьшеня. А потом кожу мягко кольнуло, и боль потянулась вверх, собираемая чужой ладонью. Легкие, светлые ленты шрамов заменили грубые бордово-жёлтые свежие рубцы, а мышцы вдруг расслабились. Цзиньи опустил голову на камни щекой, продолжая краем глаза наблюдать за свечением, хоть из такого положения это и было неудобно.       — Ш-ш-ш, всё хорошо… — завёл над ним юноша напевно, неторопливо шевеля пальцами. — Сейчас пройдёт, не надо плакать. Ты тратишь Ци.       Цзиньи почувствовал, как на холодном полу пещеры под его ухом скапливается противная влага, но приподняться уже не было сил. Он так устал… Так хотелось спать…       — Поспи, — будто вторя его мыслям, шептал неожиданный помощник, уже осторожно касающийся пальцами кожи, и его прикосновения успокаивали. — Отдохни, а когда проснёшься, больно уже не будет…       Губы его ещё шевелились, и Цзиньи смутно, самой каёмкой сознания понимал, что по пещере тихим голосом льётся какая-то тихая песня, оплетающая мягким коконом, будто старые заговоры. Веки сами собой отяжелели, а тело налилось теплом, сочащимся откуда-то изнутри, от сердца — там, Цзиньи уже знал, находился очаг энергии Ци…       Когда он пробудился от крепкого сна, насланного чужим заклинателем, старший ученик сидел неподалёку и плоским острым камешком проделывал в иссохшей тростине незамысловатые отверстия.       Цзиньи с трудом приподнялся на руках, сонно хлопая глазами, а потом вдруг удивлённо распахнул их и принялся ощупывать спину. Хоть тело и было налито нездоровой тяжестью, кожа и мышцы не отзывались и сотой частью той боли, что преследовала его вчера в жарком бреду.       — Ты проснулся! — лучезарно улыбнулся ему юноша, откладывая свою поделку и легко поднимаясь на ноги, будто не сидел несколько часов почти неподвижно на одном месте, а отдыхал на мягком настиле. — Как себя чувствуешь?       — Хорошо, — немного хрипя, ответил ему Цзиньи, неуверенно поводя плечами. Было зябко и всё ещё немного хотелось спать, но после рассвета им предстояло вернуться для продолжения обучения, а значит, скоро за ними должны были придти. — Спасибо тебе, но… Тебя не накажут?       — Нас обоих не накажут, — уверенно пообещал юноша. — Я оставил на твоей спине рубцы, они не будут болеть, но выглядят достаточно внушительно. Никто не поймёт, что я подлечил тебя.       Цзиньи неуверенно улыбнулся в ответ, и щёки его зарумянились, когда чужая рука с нажимом потрепала его по волосам.       — Спасибо, — повторил он уже более уверено.       — Тебе не больно? — участливо поинтересовался старший ученик, и глаза его заблестели. — И чья злость вообще сделала это с тобой? Чем ты насолил так своему учителю, что он взялся за палку?       Цзиньи понурил голову. Он был благодарен, очень благодарен за принесённое чужими руками облегчение, но оно не обещало быть долгим, и тому виной была его собственная бестолковость.       — Учитель Изэнэджи считает, я на уроках делаю всё ему на зло, — сообщил он, опуская глаза. — Но я правда стараюсь. У всех уже вышло призвать свою Ци, а я…       — И на кой демон он тебя бьёт за это? — нахмурился возмущённо юноша. — Это же не научит тебя призывать Ци!       — Зато научит не лениться, — заученно повторил фразу учителя Цзиньи, давя вздох. Старший ученик на это только фыркнул, тряхнув хвостом.       Они помолчали некоторое время. Цзиньи сидел, припоминая техники дыхательной гимнастики, которым их обучала наставница на прошлой медитации, но ничего сложного призвать в голову не выходило, и он выполнял только знакомую первую схему, которую наставница называла «самой простой, но самой действенной». Мысли успокаивались, а сон отходил, но согреться не получалось.       — А тебя за что? — слабо спросил он, поднимая взгляд на товарища по несчастью. Тот сидел на коленях, раздвинув пятки и устроившись на холодном полу.       — Да не спрашивай, — сварливо буркнул юноша, поджимая губы и с нотой обиды глянул на запаянный камнем вход с небольшой прорехой звёздного неба в самом верху величиной в четыре кулака. Цзиньи бы пролез при желании, но увы, летать не умел. — Просто Лань Цижень считает, что я зря спорю с ним из-за лечения обратного тока Ци! Говорит, старые методы провереннее!       Цзиньи тихонько хихикнул: чужое совершенно искреннее возмущение выглядело таким забавным. Потом спросил осторожно, боясь любопытством перейти черту:       — А что такое обратный ток Ци?       — Ну, это когда… — пустился было в объяснения юноша, но замолк, даже не начав своего рассказа, и уставился туда, где в стене должен был располагаться вход. Цзиньи услышал глухие шаги, звук которых эхом отражался от шершавых камней, секундой позже, и торопливо отполз к массивному выступу, испуганно косясь на не шевелящегося старшего. — Потом расскажу, — одними губами проговорил ему тот и задорно улыбнулся на короткое мгновение, прежде чем тяжёлый камень сдвинулся с треском, и в проёме показался один из младших воспитателей в компании хмурого сонного стражника.       Но ненадолго покинул Цзиньи злополучную пещеру.       Уже в следующий вечер его снова тяжёлым толчком провезли по холодному полу, и голос с брезгливостью сообщил, что ещё немного — и исключение будет стеречь Цзиньи за первым поворотом.       И вновь, сначала бестелесный, чистый глубокий голос подкрался к нему со спины. Теперь он звучал с возмущением:       — Что это творится? Твоему учителю было мало одного вчерашнего раза? Как можно лупить по свежим рубцам! — и торопливые шаги зазвучали совсем рядом.       — Вчерашний раз был не первым, — мотнул головой Цзиньи. «По свежим рубцам» учитель и правда наказал его не слишком строго, после вчерашнего лечения боль, ползущая по спине, не казалась такой съедающей, как обыкновенно по вечерам. Цзиньи даже мог шевелиться, хотя плач всё же подступал комком к горлу. — Просто обычно уроки с учителем Изэнэджи не бывают по нескольку дней подряд, и моя спина подживает…       — Замолчи! — искажённое возмущением лицо оказалось на уровне глаз Цзиньи. — Ты говоришь так, будто поступать с тобой подобным образом незазорно для наставника, а он не мог причинять тебе столько боли, правила запрещают это! Надо было тебе сказать кому-нибудь, пойти к главе…       — К главе? — в ужасе распахнул глаза Цзиньи, даже забыв о боли. — Что ты, что ты! Меня и за порог не пустят в Ханши, туда не пускают даже старших учеников! А если и пустят, глава только придёт в ярость от моих слов, неужели ты не знаешь? Все говорят, он ненавидит жалобы! В прошлое десятилетие одного ученика высекли и выгнали за ворота, потому что он обратился к помощнику главы и…       — Я такого не слышал, — задумчиво помотал головой юноша. — Кто сказал тебе это?       Цзиньи пожал плечами. Он не помнил. Эти истории ходили среди младших учеников, и их слышали со всех сторон, так что точное лицо вспомнить было тяжело. Возможно, он слышал это даже не один раз и от разных товарищей.       — И всё равно, — нахмурился он. — Учитель ведь прав. У меня действительно ничего не выходит, сколько ни стараюсь. Совсем не получается.       Юноша посмотрел на него с сомнением и осторожно коснулся плеча, ни на секунду не забывая о ползущих по нему под ученическим кимоно синяках и ранах. Проговорил твёрдо:       — Но в тебе ведь есть много Ци, иначе тебя бы не приняли учиться, разве ты не знаешь? Может, дело не в тебе, раз не выходит столько времени? Если, конечно, ты стараешься столько, сколько говоришь.       Цзиньи горестно кивнул. Он понимал чужое недоверие. Учитель Изэнэджи тоже ругался, потому что не верил, что он старается. Тоже говорил, что в нём с лихвой достаточно Ци, чтобы выполнить это простейшее упражнение, но он слишком ленив, чтобы попытаться хоть немного.       У каждого, даже у самых отъявленных дураков из их класса, уже вышло это, а из-за него учитель был вынужден продолжить практиковать с ними только лишь что-то подобное, простое и приземлённое, вместо объяснения более серьёзных техник.       — Я не вру, — тихо прошептал он, борясь с подкатившими снова слезами, и сглотнул, помня, как в прошлый раз юноша сетовал на его плач. Потёр глаза испачканной в пыли пещеры ладонью и коротко шмыгнул носом, загоняя влагу поглубже.       Чужая ладонь снова погладила по плечу.       — Но такого ведь не может быть, — заметил старший ученик, заинтересованно щурясь. — Как ты призываешь Ци? Может, где-то есть ошибка…       — Я замираю, — сдавленно начал Цзиньи, — а потом делаю несколько глубоких вдохов и концентрируюсь на своей ладони. Представляю, как там появляется энергия и что она выглядит, как цветной шарик.       — И ничего не происходит? — нахмурился в свою очередь юноша.       — Я что-то делаю неправильно? — обречённо спросил его вместо ответа Цзиньи, и старший тут же отрицательно замотал головой.       Капельки капали, тянулись минуты, а за ними часы наказания.       Цзиньи почти задремал, когда старший ученик поднялся и принялся отряхивать белые одежды. Неизвестно, как он угадал, но через мгновение камень в пещере заскрипел. Потягиваясь и паясничая, новый знакомый Цзиньи покинул пещеру, напоследок только подмигнув ему.       — Эй, ты! Пойдём со мной, — велел один из адептов на утро, когда Цзиньи возвращался в ученические спальни в надежде хоть немного отдохнуть перед занятиями.       — Я?       — Да-да, ты! Идём быстрее, глава ордена ждёт.       Цзинъи обмер.       Значит, учитель всё же исполнил своё обещание? Ну конечно, теперь его выкинут из Гусу, зачем им тратить время на обучение такого бездаря, зачем… Слёзы закипели в глазах, но Цзиньи усилием воли заставил их не проливаться.       — Быстрее, быстрее, — подгонял его провожатый, и Цзиньи семенил за ним в гору к одинокому дому в окружении редкого кустарника. Сбежал старший ученик подозрительно быстро, только бросил напоследок: — Это Цзинши, мне туда нельзя. Тебя ждут.       «Наверняка глава в ярости, раз он так спешил уйти», — испуганно подумал Цзиньи и потянулся к дверям Цзинши дрожащей рукой. Прежде, чем он успел постучать, из глубины дома раздалось тихое:       — Входите.       Просторная комната была залита светом из галереи. На столике исходил паром чай, от аромата которого у Цзиньи подвело желудок. От накрытых мисок пахло рисом и мясом, которое Цзиньи в последний раз ел, когда ещё жил в деревне.       Два почти одинаковых мужчины в белых одеждах внимательно смотрели на него.       — Г-глава, — Цзиньи склонился в низком поклоне. Предположил растерянно, кланяясь второму взрослому, чьё выражение лица казалось более мягким: — Второй господин Лань.       — Ты немного ошибся, — мягко улыбнулся ему тот, кого он принял за второго господина Лань, и Цзиньи залился густой краской, снова поспешно согнув болящую спину. — Не страшно. Присядь вот сюда, нам есть о чём побеседовать.       — Мгм, — подтвердил настоящий второй господин Лань.       — Выпей чаю и поешь, — предложил, не прекращая улыбаться, глава Лань, но Цзиньи от страха забыл, как шевелиться.       Наверное, он бы так и стоял на месте как вкопанный, хлопая глазами, если бы дверь Цзинши за его спиной не отворилась без стука.       На пол легли две тени, и обернувшийся Цзиньи увидел перед собой маленького ученика примерно его возраста. Кажется, другие мальчики называли его Юанем. В своей ладошке Лань Юань уверенно держал руку того старшего ученика из пещеры, который сегодня почему-то был одет во всё чёрное и выглядел ещё страннее, чем раньше.       — О, ты уже здесь! — юноша помахал Цзиньи рукой, и глава Лань негромко укорил:       — Ты опоздал.       — Прости-прости, — легкомысленно отмахнулся старший ученик, без опаски проходя в Цзинши. От его дерзости у Цзиньи перехватило дыхание — он уселся прямо за стол напротив главы!       Лань Юань, поклонившись, осторожно просеменил следом и тоже довольно смело втиснулся между юношей и вторым господином, нетерпеливо подёргав того за рукав. К удивлению Цзиньи, Лань Ванцзи немедленно наклонился к мальчику и стал внимательно слушать его еле слышный, но всё равно восторженный шёпот.       — Что ж, я полагаю, все в сборе, — мягко улыбнулся глава ордена, не обращая внимания, как небрежно старший ученик схватил пиалу с чаем со стола. — А-И, подойди поближе, не бойся.       — Ещё бы он от тебя не шарахался! — громко фыркнул юноша, хотя уже начал есть, а за едой были запрещены любые разговоры. Цзиньи уже не был удивлён, что его так часто отправляли в пещеру думать о своём поведении… Казалось, этот мальчик зубрил правила только для того, чтобы сподручнее было их нарушать. — Ты знаешь, какие слухи о тебе ходят среди младших учеников, о великий и ужасный глава Лань? — глава нахмурился, не теряя улыбки. — Вообще, — юноша поднял перед его носом указательный палец, — вот кого уж точно пора выпороть, так это старшеньких, которые пичкают детей сказками о жутком тебе. Что это за орден, где адепты не могут обратиться за помощью к главе из страха перед ним?       Цзиньи замер в ужасе, не пройдя и шага. К ещё большему его ужасу глава Лань совершенно спокойно ответил дерзкому ученику:       — Думаю, ты прав. Мы разберёмся с этим чуть позже. Но сейчас, кажется, ты хотел поговорить со мной о конкретном младшем ученике?       Цзиньи даже перестал дышать.       Учитель Изэнэджи обещал пока что не рассказывать никому о том, что Цзиньи ни на что не годен, и дать ему ещё парочку шансов, а этот молодой человек хотел сейчас всё разрушить?       Но, не успел он раскрыть и рта, как юноша уверенно произнёс:       — Хуань, этому мальчику совершенно не подходит наша программа, я наблюдал за ним несколько дней и решил, что его способности требуют твоего пристального внимания. Я хочу, чтобы ты взял его в ученики. И позволил мне заниматься с ним хотя бы разочек в день.       Цзиньи медленно моргнул. Глава Лань тоже. Оба они уставились на юношу с одинаковым удивлением. Второй господин остался невозмутимым, а вот Лань Юань вдруг тихонько сказал:       — Дядя, Цзиньи хороший, поучи его немного. Учитель совсем его не любит и только бьёт.       — Тебя он не трогал? — спросил у него второй господин, и Лань Юань быстро помотал головой.       — Попробовал бы он тронуть моего сына! — вздёрнул подбородок юноша в чёрном, и тут Цзиньи понял, где он видел этого человека раньше.       Когда он только прибыл в Гусу, празднование победы над орденом Вэнь уже было окончено, и его удивило, какие все нарядные. Он спросил у одного из снующих мимо адептов, что ещё случилось, и ему рассказали о свадьбе Лань Ванцзи, второго господина.       Тогда же Цзиньи впервые увидел второго господина, тот был в красных одеждах и шёл по дорожке в гору к одному из уединённых домов в сопровождении главы и старейшин Лань. А другой человек в красных одеждах, почему-то тоже мужчина, шёл с горы ему навстречу. Лицо его Цзиньи разглядел хорошо, но оно почти сразу вылетело из его головы. И вот сейчас…       Как он вообще мог принять за старшего ученика третьего господина? И что, что тот был в ученических одеждах…       Цзиньи задохнулся от страха, когда вспомнил, как позволял себе разговаривать с молодым господином в пещере, но чужая ладонь вдруг похлопала по плечу.       — Эй, садись, — широко улыбнулся Вэй Усянь, — поешь. Нам многое нужно обсудить, правда?       Цзиньи на ватных ногах сполз на пол рядом с ним и машинально уцепился взглядом за робкую улыбку Лань Юаня.