oh, dear angel

Криденс совсем на неё не похож. На заснеженной берлинской улице Альбус смотрит на него — и не видит ничего от Арианы. В мальчике перед ним бушует огонь, с каждым вздохом в нём разгорается искрами пламя и трепещет душа, столь хрупкая, столь чистая и столь тёмная одновременно. — Здравствуй, Криденс, — говорит он. В мальчике перед ним всё другое — тёмные волосы, чёрные угольные глаза, нос с горбинкой и густые брови. В мальчике сила и злость, тьма и страх. Но глупый Альбус видит Ариану. Её светлые длинные локоны, которые она собирала в прекрасные косички, её голубые небесные, как у Альбуса, глаза, милый сморщенный от смущения носик и маленькие руки, что любили заплетать венки из ромашек для них с Геллертом. Ариана всегда была тихой, но такой светлой, что от одной мысли об этом хочется плакать. Таких людей больше не будет. Она любила петь и пела им с Аберфортом, тихо, по-своему странно, но до дрожи на кончиках пальцев трогательно, как молитву. Днём светило не солнце. Светилась её душа. Альбус помнит, какая она была до трагедии. Помнит, как от одного прикосновения её маленькой ладони бутоны расцветали бабочками. Помнит, как она, совсем маленькая, смеялась колокольной мелодией, когда на отдыхе отец окунал её в прохладную морскую воду, а она плескалась в ответ, забрызгивая всю отцовскую одежду. Помнит, как летом они все втроём играли в прятки, и он намеренно позволял Ариане найти себя, только чтобы услышать её радостный победный крик. Помнит, как зимой отец тепло смеялся в седеющую бороду и, пригладив усы, принимал вызов своих детей, и они все бросались снежками, бегали и хохотали, пока не валились в снег весёлым клубком счастья. Он помнит, как Ариана заставала его поздно ночью за чтением маггловских книг, и когда он рассказывал ей о них, её глаза становились большими-большими, как два алмаза, а маленький рот удивлённо раскрывался восхищённой буквой «о». Она всегда внимала ему и верила, безоговорочно верила, чистая душа, дарящая чистоту всем вокруг. После трагедии, когда отца забрали, свеча в Ариане будто почти потухла, но не совсем. Маленькое пламя всё ещё горело там. Хотя они стали видеться редко, Ариана больше молчала, а Альбус проводил большую часть года в Хогвартсе, он помнит, как она радовалась его приездам на Рождество, помнит, как неумело вязала ему шарфы всё такими же маленькими, подрагивающими руками. Петли в её подарках были неровными, неравномерными, но Альбус улыбался и носил шарфы, а на губах расплывалась улыбка от того, как в Ариане ненадолго вновь разгоралась пламенем свеча. Она больше не слушала его рассказы о книгах и не сияла для него, но её мягкий, почти счастливый излом губ всё так же светился любовью. Сейчас он каждое Рождество садится в кресло и берёт в руки старые спицы, чтобы вновь связать себе шарф, ведь она этого больше сделать не сможет. Когда Альбус был на пятом курсе Хогвартса, в Азкабане умер их отец. Альбус помнит письмо от матери слово в слово, помнит каждую закорючку её почерка, помнит случайную каплю чернил в конце, помнит, как в нескольких местах собралась волной бумага от слёз. Матери или его — не различить. Ариане так и не сказали. Хотя, наверное, она и так всё сама знала. Она всегда была умной девочкой. Когда их мать умерла, Ариана, смотря ему в глаза своим небесным взглядом, бесконечно повторяла шёпотом — «Прости». Повторяла и жалась к нему, прятала лицо в складках его одежды и сжимала в маленьких руках ткань его жилета на спине. Она чувствовала, что в её душе, её светлой, прекрасной душе живёт что-то тёмное, что-то пугающее и страшное. Альбус помнит, как через пару недель Ариана забыла о том, что сделала, будто поверила в его сказку о «несчастном случае», придуманную для всех посторонних. Он никогда не скажет, обрадовался ли этому или нет, потому что, смотря тогда на это улыбчивое смиренное лицо, на этот мило сморщенный носик и совершенно невинные, неземные, не знающие жизни небесные глаза, Альбус сам верил (или хотел верить?), что это не она убила их мать. Что это был несчастный случай. Глупый Альбус. Когда пришёл Геллерт, Ариана так же улыбалась. Милая, милая Ариана, радовавшаяся каждому, кто приходил в их дом. Геллерт всегда рассматривал её с интересом, пару раз разговаривал с ней наедине, а она всё восхищалась и, беря лицо Геллерта в свои маленькие ладошки, вновь мило морщила носик и смотрела на его несовпадающие глаза, а потом плела им обоим венки из ромашек. У Альбуса перед глазами белым маревом стоит боль, но Альбус помнит и не позволяет себе забыть. В зеркале Еиналеж перед ним всегда будет мелькать меж кристаллов слёз картина, где их кровь смешалась в одну, где над их порезанными ладонями рождался прекрасный фиал. Альбус помнит, как они с Геллертом грезили о новом мире, о мире, где у них будут Дары Смерти, будет мантия-невидимка и Ариане не нужно будет прятаться дома и опасаться выходить на улицу, о мире, где волшебникам больше не надо будет скрываться от магглов. Это был идеальный мир, построенный ими. Но только в их блестящих умах. Альбус помнит и всегда будет помнить Ариану такой, какой она была — светлой, невинной, чистой, как подземная родниковая вода, никогда не видевшая свет солнца, как ангел с белоснежными крыльями. Альбус не будет помнить монстра внутри неё. Монстр — не Ариана. Ариана, милая, прекрасная Ариана — ангел. Альбус не будет помнить её остекленевший взгляд, раскинувшиеся по траве светлые волосы, замершие, будто у статуи, в судороге маленькие ладошки и рот, вновь вытянувшийся в букву «о», как будто Ариана ещё не поняла, что произошло, но восхитились этим, как его рассказами о маггловских книгах. Глупый Альбус, о глупый Альбус, она так верила тебе, так доверчиво жалась, а ты подвёл её. Ты хотел ей жизни без страха, жизни в нормальном мире, а привёл её к смерти. Альбус не будет помнить, как стоял на коленях не в силах подняться, а запястья обжигала боль их с Геллертом клятвы на крови. Как раскачивался из стороны в сторону Аберфорт, руки которого всё ещё дрожали, а из носа текла струйкой тёмная кровь, как широки были его небесные, как у Арианы, глаза. Как он прижимал к себе её тело и в голос кричал и плакал, а Альбус всё также стоял на коленях перед Геллертом, одним взглядом умоляя его не то остаться, не то уйти. С уходом Арианы будто погас весь свет, что она дарила людям вокруг, включая Геллерта. Будто, умирая, она забрала всё, что отдала. И солнце в мире потухло. Геллерт смотрел страшно, испуганно, как загнанный зверь. Когда он сделал шаг назад, чтобы уйти, Альбус подал голос. — Пожалуйста, — отчаянно, надрывно, как пела Ариана, хрипел он, не зная, о чем просит. В голове набатом звучало «Не оставляй меня», но никогда эти слова не соскользнули с его губ. Геллерт ушёл, оставив его с телом Арианы, их милого ангела, и захлёбывавшимися от горя криками Аберфорта. Геллерт ушёл. Ушла Ариана. Затем, сломав ему нос, ушёл и Аберфорт. Альбус не будет это помнить. Альбус не будет вспоминать, как на Рождество 1899 года и почти весь следующий год Николас Фламель в Париже собирал его по кускам. Не будет помнить, как не мог есть, спать, работать, как трескался под его босыми ногами лёд замёрзшего озера, когда было слишком больно, когда сердце сжималось так, что казалось, будто оно лопнет, и хотелось лишь одного — забыться. Как вместо голоса, такого же мелодичного, как у Арианы, от него доносился лишь лёгкий шелест, как тот, что поднимается ветром на кладбище. Как не мог колдовать, когда его магия ослабевала от горя и бессилия, будто растащенная, разорванная на куски мародёрами. Альбус не будет помнить, как высыхали дорожки слёз на его щеках и как в непогоду болел его когда-то сломанный нос. Альбус будет помнить Ариану, её лучистый смех, маленькие ладошки, венки из ромашек и пение, похожее на молитву. Её светлую, бесконечно чистую душу. Альбус смотрит на Криденса. Перед ним потерянный мальчик с чистой душой, но тёмным сердцем. У него тёмные волосы, черные угольные глаза, нос с горбинкой и густые брови. Альбус чувствует того же монстра, что жил в Ариане, и теперь как будто ощущает её там же, отголосок её души. Это кажется странным. Чтобы столь глубокая темнота хранила внутри себя такой светлый осколок, белоснежное перо с крыльев ангела. Альбус смотрит на Криденса. Он совсем на неё не похож. — Здравствуй, Криденс. Альбус смотрит на Криденса. И видит Ариану.