no one except u

Падать — не страшно. Страшно то, что после. Рэки тогда как дебил уставился в небо и подумал: ну все, приплыли блять. Захотелось как-то сгладить углы, унять чужое беспокойство. Заржать в рожу нависшему сверху Ланге прям как в том меме: «Эрик, я не чувствую ног». Блять, он же ног не чувствует. Ланга был как кремень, как скала, как родные канадские горы: взял себя в свои ледяные белоснежные руки, выдал весомое «пиздец» и набрал скорую. Глядя на спокойные, ничуть не дрожащие ладони, Рэки понял — круче Ланги никого нет. Ну, может, только Ланга на сноуборде. К слову о сноубордах — позже, когда Каян жалостливо просил Лангу не доставать при нем свой скейт и вообще оградить его от всего, вводящего в невыносимую наркоманскую ломку, тот предложил прикрутить к его коляске еще два колеса. Или к своему сноуборду, чтоб уж точно быть на равных. Рэки закрыл глаза и представил себе картину: вот они, два дебила, один на гоночном болиде для инвалидов, второй словил приход и перепутал зиму с летом, несутся вниз по улице и отчаянно напрашиваются на бригаду санитаров. Это определенно того стоило. Иногда Рэки не чувствовал себя человеком. Скейт сросся с ним, стал его продолжением, подтолкнул человечество к новому витку эволюции: Рэки Каян — совершенный вид. Две руки, две ноги и четыре колеса сверху. Колеса, которые он вместе с ногами оставил в ремонтной мастерской. Ланга любил проповедовать ему какую-то свою особенную философию, мол, рыдать стыдно быть не должно, стыдно должно быть за то, над чем рыдаешь, если это хуета какая-то. Ноги это, конечно, ни разу не хуета, поэтому вот тебе, Рэки, карт-бланш на истерику, я даже рубашку надел ту, которую не жалко. Сопливься хоть до посинения. Еще одна причина, почему Ланга крутой — он никогда его не жалел и начинать не собирался. Стойко выносил все его жалобы и скулёж, вместе с Рэки ржал над тем, какой он еблан неповоротливый. Предложил привязать трос к нижним перекладинам коляски и на скейте с ветерком буксирить его каждый день в школу. Разосрался из-за него со школьным руководством, чтобы для Рэки оборудовали специальные пандусы и лестницы, и с пеной у рта до победного доказывал, что домашнее обучение для него — как трамплин в могилу. Экстравертный Каян без недостатка человеческого общения наложит на себя руки максимум недели через две. Наверное, если бы он тогда лишился не ног, а глаз, Ланга бы записался для него в поводыри. Это, конечно, тоже было круто. И приятно. С Хасегавой вообще любая отвратительная вещь становилась вполне терпимой. Он познакомился с его мамой (мгновенно завоевав ее сердце), составил с ней график по уходу за сыном и вместо нее иногда посещал с ним врача. Рэки как-то попробовал оскорбиться и почувствовать себя беспомощным, но ничего не получилось: к нему относились все также, на равных. Ланга частенько забывал о его временной нетрудоспособности и перед лестницами любил бубнеть в стиле «че ты там застрял в ногах что ли запутался». Он лично получал от врача список с рекомендациями по восстановлению, пинками заставлял Рэки разрабатывать непослушные ноги и часами распинался об очередных успехах Мии, чтобы тот удавился от зависти и восстановился в рекордные сроки всем назло. Иногда Каян грустил. Доползал кое-как до подоконника, на котором теперь лежал плед и пара подушек, и ночами пялился в окно. Думал о том, что стал Ланге обузой. О том, как страшно потом будет падать со скейта, лишь бы в очередной раз не сказать дебильное: «Бля, я теперь, походу, овощ». Насколько стала перерабатывать мать, чтобы оплатить бесконечные счета за лечение. Что в магазине ему наверняка уже нашли замену, и новый работник точно в десять раз лучше, и Рэки обратно никто теперь не возьмет. Сидел и думал о всякой драматичной хуйне, а потом получал от Ланги утреннее: «Опять сопли на кулак наматываешь? Иди уже спать» и понимал, что круче него точно никого нет, даже Хасегавы на его родной канадской трассе. Тот однажды каким-то чудом нашел крохотную тренировочную площадку где-то за городом, покрытую хрустящим тающим снегом и странным теплым холодом. Попробовал ее обкатать и сказал, что нет, вообще не то. Рэки тогда только согласился: действительно не то. Лангу за руку из-за перчаток не подержать нормально, и маска дурацкая все время мешается, как только Черри с ней справляется. Да и вообще, не идет ему это все, не нужна ему Канада. Все самое важное оттуда он забрал с собой. Об Оливере они говорили редко, но много. Что Ланга скучал поначалу, что было больно и плохо, что хотелось к нему, назад, в Канаду. Что изначально считал скейт костылем, не то что полноценной заменой даже. Что не хотел переучиваться, рвать связи с прошлым, оставлять отца совсем одного. Как клеймил себя предателем и позорно ревел ночами. Такие вечера Рэки любил. В них Ланга становился мягче, казалось — оттаивал. Вдвоем они тесно садились на ступеньки у порога, Ланга опирался на руки за спиной и говорил. Размеренно, тихо и вдумчиво, но никогда — грустно. Смотрел куда-то в темный горизонт и видел что-то одному ему понятное. Каяну оставалось лишь подпереть рукой щеку и тайком любоваться. Ланга говорил, что променял снег на колеса. Рэки Лангу ни на кого в жизни бы не променял. Разве что на скейт, но выбирать, к счастью, не пришлось — Хасегава был таким же обдолбанным торчком, если не больше. Истекал слюнями на его журналы, на спор пытался выменять у Рэки его старые плакаты со стен, ночами просиживал в мастерской за станком. Говорил, что хочет открыть свой скейтерский магазин и сделать хитом продаж ту самую первую доску Рэки, только название надо поменять на что-то менее уебанское и трудновыговариваемое. Каян методично кивал головой и обещал, что обязательно. Иногда они замахивались на большой спорт: часами штудировали задротские форумы и выбирали самые пафосные псевдонимы, а потом спорили, куда бы потратили ту чудовищную кучу денег когда прославятся. Ланга был именно таким, каким Рэки с детства видел своего будущего лучшего друга. Он был отвратительным, когда постигал японский юмор и анекдоты категории б; был бесчувственным камнем, не умеющим в эмоции и человеческую мимику; подхватывал любую новую гиперфиксацию друга и перед школой на скорость спойлерил концовку очередной манги, всегда выигрывая; нес тяжелый крест его бро на высшем уровне. Рэки не видел в нем бро уже черт знает сколько. Драмаквинил, напиваясь, и ссался только одного: что в планах Ланги на будущее для него вдруг не найдется места. Пьяно доебывал одним и тем же вопросом — ты точно меня не бросишь? Не денешься никуда? Не уйдешь? Ланга каждый раз отвечал по-разному, но все сводилось к одному — даже если бы и захотел, то не смог. Это как руку себе отрезать. Или ногу. Или забросить скейт. Что-то фантастическое и невероятное. Наверное, в какой-то из параллельных реальностей они были бы соулмейтами. Наруто и Саске, Марксом и Энгельсом, мясной пиццей и сочным ананасом. Стопроцентная совместимость. И как далеко Ланга бы не бежал от Рэки, сколько раз он бы не отказывал ему в сотрудничестве, насколько сильно бы их не пытались разлучить безвкусные невежды, раз за разом их снова сводила бы вместе судьба. И каждый раз как в первый, Ланга бы как додик приматывал ноги изолентой к доске, а Рэки смотрел и думал — какой же он, блять, крутой.