flawless

Марк всегда приходит с подработки поздно, работая в две смены ради того, чтобы оплатить их с Донхёком счета да и в общем счёте проживание, – ведь тот только поступает на третий курс, пока не решаясь искать подработку и, наконец, хоть как-то зависеть только от себя. Он проводит ночи без сна, ведь ему до жути тяжело спать без Марка, неспокойно и неприятно не видеть головы на второй подушке, затылка и слышать размеренное дыхание зная, что Марк всё равно не спит. Донхёк лежит меж двумя подушками, посреди кровати, распластавшись звездой и глядя в потолок томно, ведь он вторую ночь проводит совершенно без сна, засыпая в аудитории на парте, на тетрадке, уходя с отпечатками чернил на правой щеке. Его пепельные, выкрашенные волосы распластались по подушке, как и родинки на его лице и теле, звездопадом, что Марк идеально и отовсюду исследовал. Каждое созвездие; его футболка с пятном от кетчупа по бедро, давно (не) Марка, хвойная цветом слегка мнётся о простыни, ведь она слишком большая. Он пахнет мятой и шоколадом в контрасте шампуня и геля для душа, ведь тот решил принять ночной холодный душ, чтобы обрезать время ожидания, когда… Марк приезжает где-то к пяти утра, и Донхёк слышит, как тот тихо прокрутив ключи в дверях и переступая порог, стягивая ботинки и пальто, вешает его по заученному крючку; как он томно вздыхает – и, по заученному донхекову сценарию – припадает затылком к двери, несколько секунд стоя так прикрыв глаза. Он матерится под нос привычно, когда наворачивается в очередной раз о высокий порог на кухню, где он ставит чайник, после начинает… — Я соскучился по Донхёку, знаешь, — последний совсем без понятия с кем он говорит, но однажды – застав его в такой момент в одиночестве и без телефона – убеждается, что с самим собой. Возможно, от этого ему становится легче, но это порой пугает. — Мы совсем стали мало проводить времени. Я подкопил денег, возможно, я смогу уйти в отпуск, и когда он сдаст сессию мы сможем лежать в постели целый день, — уже звучит слегка тише от того. В голосе слышна улыбка, а Донхёк ярко улыбается на это, ведь он был бы невероятно рад провести с ним хоть немного больше времени. Они почти не видятся, прежние чувства Донхёка прячутся в уголок его (или их?) комнаты, скукоживаясь напуганно с фразой «Донхёк, мы скучаем-скучаем чертовски по нему, позвони напиши прошу, прошу…», Хёк пытается заткнуть эти мысли, или материально человека, ростом с его табуретку, что привязывается к его ноге, обнимая и воя, воя, и ещё раз воя прямо под ухом назойливо, прикрепляясь, как прилипала к дну корабля в спанчбобе, которого Донхёк смотрел только в отрочестве, но очень любил. Но как только Марк возвращается домой и начинает монолог с самим собой – этот человек припадает тут же к закрытой двери комнаты, что освещает только луна, вслушиваясь и улыбаясь так, словно выиграл миллиард в лотерее. И Донхёк тоже, на цыпочках подходит и ложится на пол, вслушиваясь в речь. — Я устал от этого всего. Устал от флирта посетительниц, устал представлять Донхёка на их месте. – тихо продолжает тем временем Марк, по шуму возясь с кофе, что тот греет на плите, варит, а после льёт в чашку. Как он достаёт заученно спички с шкафа, давным давно потеряв зажигалку (Донхёк её украл, ведь Марк всё ещё не знает, что он курит. Точнее, он знает, а вот Донхёк об этом и понятия не имеет) и закуривает, приоткрыв форточку. — .. И ничего не делать. Так проходит около получаса, как в душе выключается вода и приходит Марк, пахнущий кокосом и чем-то сладким. Донхёк уже прячется в одеяле, как можно сильнее стараясь скрыть, что он не спит. Марк ложится рядом, снова томно вздыхая, а Донхёк знает, что ему вставать через три часа и собираться к первой паре, а может и вовсе пропустить учёбу и целый день ходить и есть мандарины дома в этой же хвойной футболке и высоких носках, с одним спущенным слегка вниз – Донхёк неряшливый, неаккуратный, но Марк всегда говорил, что за это его и любит – Рождество и Новый Год прошли, совсем нет настроения делать что-либо другое. Тот вдруг чувствует на себе тёплые, почти горячие руки, на своих лопатках, прямо под тканью. Он случайно затаивает дыхание, вовсе распахивая глаза – Марк редко делает так в последнее время. Точнее его прикосновения сходят совсем на нет, лишь беглые поцелуи перед тем, как разойтись делать то, что те должны в будни. — Я тебя разбудил? — вдруг тихо спрашивает Марк, когда слышит, как чужое размеренное дыхание останавливается, — Как давно..? — Донхёк знает, почему он спрашивает. Поэтому с бока переворачиваясь на спину, тот бесстыдно врёт, что только что. Марк вздыхает едва слышно, облегчённо, приглашая после в свои объятия, и Донхёк забирается. Он немного боится, он (не)много отвык и имеет явно смешанные ощущения, между плюсом и минусом. — Я очень устал, сладких снов. Прости, что разбудил. Донхёк жмёт плечами, мол, ничего и укладывается на его плечо поудобнее, прижимаясь. Он так моментально засыпает, как и Марк.

♡̷̷

Донхёк спит критически мало, из-за чего под его глазами появляются тёмные мешки, которые тот перекрывает консилером и пудрой каждое утро перед тем, как встретится с друзьями и пойти на пары. Зато он успевает узнать, как к Марку относятся его сотрудники и как они его раздражают; узнать, что Марк всё же выходит в отпуск через месяц; узнать, что он сменил сигареты; узнать, что он знает, что Донхёк курит, от чего слегка опешивает, а после и вовсе вдобавок узнаёт, что тот оставляет ему две сигареты на подоконнике, но Донхёк, мол, всё ещё не решается к ним прикоснуться. Они так мало знают о друг друге, хоть и живут вместе достаточно долго, чтобы знать минимум любимый чай. Но по итогу нет – Донхёк даже банально не знает, какой шампунь любимый у Марка, ведь каждую покупку он разный. Он не знает, какой у него любимый цвет и любит ли он то, что Донхёк готовит иногда, покушаясь на ужин вместо лапши быстрого приготовления или доставки пиццы. Он хочет узнать Марка, но у него нет ни возможности, ни времени. Марк считает, что им просто суждено быть вместе, вместе, но не рядом и не друг с другом; вместе, но ни в коем случае не близко, но Донхёк напротив хочет быть максимально ближе, настолько, насколько это возможно. Он безбожно влюбляется, но не до конца чувствует того же – от родственной души – с которой изначально все было выстроено так, что выбора у двоих попросту нет. Но хочет ли Донхёк что-то менять? И хочет ли этого Марк тоже? Донхёк чертовски боится Минхена, то, каким голодным взглядом тот порой смотрит на него за завтраком, если успевает. Он боится развратных прикосновений от него, глубоких поцелуев и его тела, теплого, без футболки под одеялом, которое те делят на двоих; По прежнему боится дыхания Марка на ухо, пока тот пытается выспаться, и боится, когда Марк вжимается грудью в его лопатки, утыкаясь ему в шею носом. Всё его тело трепещет и кроет мурашками, словно он осиновый листочек, что вот вот сорвётся и упадет с ветки. Утром Донхёк как всегда делает себе латте под громкую музыку, в одной футболке длинною по бедро и как всегда неряшливо спущенных носках. Он напевает, когда ставит тостер на пару минут и – по заученному сценарию – вздрагивает, когда он оповещает, что всё готово. Марк тем временем выходит из душа, сушит волосы и выходит уже готовым на кухню, где целует бегло Донхёка в щёку, что сидит на стуле поджав одну ногу к себе. – Удачи, – всего лишь говорит тот ласково, успевая откинуть голову на плечо, перед тем, как Марк снова исчезнет до рассвета. – Будь осторожен. Марк редко пишет и звонит ему, когда занят, именно поэтому Донхёк так ужасно тоскует по нему целыми днями. Он там действительно вечно занят, и Хёка интересует, как у него ещё хватает сил.

♡̷̷

И снова Донхёк не спит. Тот успевает вздремнуть около часа перед тем, как проснуться в пять утра из-за сна, который тот спустя пять минут уже и не помнит. Он слышит былые шорохи на кухне, встаёт тихо и ложится на пол у двери, вслушиваясь. — Клянусь, ещё немного и я уволюсь. И перед этим застрелю там каждого, — голос Марка звучит раздражённо и устало. — Я купил Донхёку пачку сигарет, надеюсь он хотя бы так поймет, что она принадлежит ему. Надеюсь он знает, что я никогда не забываю сигареты дома. — а Донхёк, вообще-то, не знал; он как всегда слышит, как Марк делает себе кофе. Донхёк кусает губы, приподнимаясь и присаживаясь, поджав ноги к себе и лопатками и затылком прижимаясь к двери. Он вдруг чувствует, насколько ему не хватает прикосновений Марка, больше, везде и сразу, не только, когда те могут пересечься на кухне, в душе или даже в чёртовой кровати; не оказаться наедине, а просто пересечься, поздороваться и отделиться от друг друга снова. — Не знаю, почему я не могу высказаться Донхёку также… Мать постоянно припоминает, что мы родственные души, нас ожидает точный брак (Донхёк затаивает дыхание, когда слышит об этом. Его мама серьезно?) и тем самым давит на меня, видимо поэтому когда я вижу его – у меня все слова теряются. Впрочем… Я не знаю даже, хочу ли я с ним расписаться. Я и так еле привык спать с ним в одной кровати, обнимать и целовать его. — в Донхёке снова оживает былой страх, что скручивается комом в горле. Он прячется носом в собственные колени, обнимая их и прижимая к себе ближе. Мысли и догадки Хёка твердят, что Марк явно не любит также сильно, как он. Или не любит вовсе; думает, что это всё обязательно, но на деле нет. И Донхёк всё же не сдерживает слез. Он снова забирается в кровать и дальше не подслушивает, скручивается в одеяло и прячется туда полностью. Надпись под ребром знобит и жжёт, и, наверняка Марк чувствует тоже самое, чувствует этот кусочек донхековой боли. Донхёк кое-как сдерживает обиду и всхлипы, а Марк приходит, когда он уже малость успокаивается. Он видит комочек на постели, держится нарочно за эту метку под ребром, и Донхёк чувствует тепло. Ненавистно-любимое.

♡̷̷

твой единственный недостаток – ты безупречен.

Марк топит бычок в луже, прячась на крыльце кофейни под крышей, пока там, за ней льёт, как из ведра. У него перерыв, ему вовремя позвонила мать, словно уже выучившая его расписание. Но Минхену уже двадцать пять, и трубку берет тот с титаническими усилиями. — Алло. — сухо звучит от того, пока тот вдруг закуривает вторую сигарету и смотрит на людей, бегущих с зонтиком и без, на глупых подростков, прыгающих по лужам, что счастливы несмотря ни на что, что могут забыться в серую погоду со своими друзьями. Очередная тонна вопросов о отношениях и о том, как поживает Донхёк (чего Марк сам не знает) с десятиминутным выносом его мозгов, когда тот наконец сбрасывает и вздыхает, пряча телефон в карман, снова выбрасывая бычок в лужу и уходя в помещение. Он боится Донхёка, и мог бы даже позволить себе мысль, что им не по пути, если бы они не были буквально соулмейтами; всё решено давным давно за них, ещё до их появления, что им суждено быть вместе всегда и против правил не последуешь, какими бы не были обстоятельства. Он всегда боялся близости, боялся его касаться или целовать, но всегда действовал с напором, чтобы показать, что уверен в (не) своём выборе. Он всегда был неуверен в том, что те не спешат и это всё не зря. Тот вытирает чашку, убирая ее на поднос к десяткам других и уходит за очередным заказом чьего-то латте, людей, что наверняка никуда не спешат и наслаждаются своим временем. К прилавку подходит девушка, и Марк подняв взгляд встречается с ней почти впритык, от чего вздрагивает и пугается, уж слишком утонув в своих мыслях. Девушка неловко улыбается, извиняясь на английском. Давно Марк его не слышал. У неё тёмно-синий шарф вокруг шеи и чёрное пальто, длинная юбка и ботинки, а также смешная шапка и красные, от холода, щёки. Она промокшая до ниточки, но такая весёлая, хлопает глазами невинно, заправляя прядь черных, как смола, волос, что завязаны в два низких хвоста. — Мне эспрессо, пожалуйста, — «банально» – думает Марк, поджимая губы и кивая. — Без сахара, и клубничный чизкейк. — та улыбается ещё ярче, пряча руки по прежнему в карманы. Марк готовит ей заказ и выдаёт прямо в руки, и та бегло благодаря уходит за одинокий столик в углу помещения. Марк смотрит на неё и понимает, что она отличается чем-то от всех остальных посетителей. Отличается тем, что она кажется ему до жути знакомой – он откуда-то припоминает эти два низких хвоста с чёлкой, припоминает губы, подкрашенные ярко красным тинтом и подведенные хайлайтером глаза и кончик носа. — Мина, — наконец шёпотом вспоминает тот, ошарашенно уставляясь на ту, пока она спокойно пьёт кофе и тапает что-то в айфоне, периодами откладывая его и чайной ложечкой отламывая чизкейк. Его одноклассница с старшей школы – раньше у неё был блонд, поэтому сейчас Мину так тяжело узнать; она выглядит более уставшей, повидавшей жизнь. Марк решает не здороваться и возвращается за работу, и лишь через пять минут девушка возвращается, выглядывая Марка с прилавка. Пока его заменял другой бариста, та попросила позвать его, и тут Марк понял, что сейчас будет невероятно неловко – старые встречи – это такая себе вещь. — Я тебя вспомнила.. Ли Минхен? — та наклоняется ближе, упираясь низом рёбер в столешницу; у последнего пролетает мимолётная мысль о том, что она невероятно симпатичная. Тот лишь потуплённо кивает, исправляя на короткое, тихое "Марк", застопорившись на месте и продолжая молчать. — Как ты вымахал! Помню тебя со мной одного роста, а сейчас тебе в грудь уткнусь, не думаешь? — Мина усмехается. Её тон совсем нежный, бархатный и спокойный, а смех заразительный, из-за чего Марк позволяет себе мимолетную улыбку. — Думаю да. — коротко выговаривает тот, убирая очередную чашку в сторону. — Хочешь сегодня выпить? У меня все подруги заняты, а мне так ужасно скучно… — та закручивает прядь на палец, опуская взгляд с наигранно-грустным тоном и улыбается после, поднимая его назад. Марк недолго думает и сдается, всё же соглашаясь. Через пару часов тот в баре с стаканом виски, смеётся, вспоминая времена в школе с человеком, которого никогда не знал не косвенно. Но позволено ли ему сделать это сейчас? Когда у него заранее выстроены планы, и Мина в них никаким боком не вмещается, не входит? — А помнишь нашего Донхёка? Интересно, где он сейчас… — язык Мёи заплетается от алкоголя и та сонно лежит за барной стойкой, на собственных руках, головой. Марк усмехается на это. — Ты с ним ещё возился постоянно… — Да. Мы соулмейты. — бесстрастно говорит тот в ответ и девушка вскакивает, чуть-ли не падает с высокого стула. Та ошарашенно смотрит и залпом выпивает коктейль, оставляя деньги за него и пустой стакан, спрыгивая после. — Знаешь где он? Мы должны пойти к нему… Пойдем… — Марк умалчивает о том, что они буквально живут вместе и не возражает, пока девушка тянет его на выход за запястье, закручивая шарф на шее и застегивая пальто на пару пуговиц. Те добираются за десять минут на такси, которые словили кое-как. Время уже за полночь, но это не так поздно, как обычно возвращается Марк. Донхёк сидит в гостиной на диване, глядя сериал по телевизору и поедая чипсы, завернувшись одиноко в плед. Он всё ещё в ужасном настроении после вчерашнего, поэтому тот выглядит подавленно и устало, без макияжа, с синяками под глазами и не совсем здоровым видом от бессоницы, мучающей его ровно с тех пор, как Марк начал работать. Как только тот слышит поворот ключей, он ошарашенно поворачивается к источнику звука, отворачиваясь бегло на время и убеждаясь, что Марк ну не мог сейчас появиться. Он слышит женский смех. — Ты что, к себе меня привел? Нет никакого Донхёка? — та смеётся, на что и выходит Донхёк, не такой рослый, как Марк, помятый и в одной толстовке, с капюшоном, завёрнутый в плед. Он в замешательстве глядит на Марка, а тот пьяно улыбается. — Это Мина, помнишь? — тот представляет девушку, а та тянется к Донхёку с объятиями, но он вовремя уклоняется, молча глядя на Марка. — А почему ты пьян? — запоздало и беззлобно спрашивает тот, но всё же слышится упрёк. Почему он не может освободиться ради того, чтобы побыть с Донхёком, но может, чтобы выпить с человеком, которого не видел довольно долгое время? Когда Донхёк только поступал в старшую школу, Марк уже её заканчивал. И он прекрасно помнит Мёи Мину, что одним взглядом выражала к нему ненависть, когда Донхёк приходил к Марку в класс. Да, тот был непривлекательным на вид и тихим, как серая мышь, тот вечно избегал попытки Мины законтактировать с ним и стойко игнорировал её непонятное внимание, словно она пыталась использовать его в чем-то, но не совсем ясно, в чем, но это не должно было быть причиной его презирать. — Хэй, расслабься! Я забрала его выпить, потому-что он выглядел уставшим, ладно? — Мина улыбается. — Марк-и? Вызовешь мне такси? У Донхёка что-то резко закипает внутри. Это то ли зелёный свет на злость, то ли строгий красный на былое наличие хоть какой-то надежды на то, что его настроение поднимется, но теперь у Донхёка внутри пробуждается то ли ревность, то ли простая агрессия – и не ясно на что. Он разворачивается и уходит в спальню, забрав с собой чипсы и чувствуя, как у него жгут глаза и дрожат руки. Закрывается на замок и так и проводит около получаса, как Марк проводит девушку и возвращается. Как всегда принимает душ и лишь когда пытается зайти в спальню понимает, что дверь заперта. — Хёк?.. — Донхёк прижимает колени к себе пуще, лопатками вжимаясь в изголовье кровати и пряча лицо, сдерживая громкий всхлип донельзя сильно. — Ты в порядке? — Да, я просто.. Хочу побыть один, — всё же, но тот сдаёт себя в том, что рыдает по сиплому голосу. — Переночуешь в гостинной..? Пожалуйста..? — Донхёк, у меня под ребром уже больше получаса режет, я так не усну, — спокойно говорит Марк и вздыхает, снова дергая ручку. — Открывай. Донхёк побеждённо вздыхает. Он поднимается и отпирает двери, и перед ним – Марк, высокий, пьяный, такой же помятый и уставший, как и сам Хёк. Его защита, любовь всей жизни и судьба, его боль и страх. И Донхёк боится даже сейчас. Когда Марк аккуратно большими пальцами стирает слёзы с его щек, заставляя всё же поднять взгляд на себя, глядеть снизу вверх, как щеночек. У него удается отпрятнуть с недовольным взглядом прямо в чужое лицо. Донхёк до боли закусывает губу, а Марк прячет руки в собственные карманы толстовки и тихо вздыхает. — Мог бы у Мины переночевать, — в попытке спокойно говорить, голос Донхёка дрожит ужасно сильно. Марк сухо усмехается. — Почему она вообще была здесь? Ты мог побыть со мной, и я… — Хёк. Ты ревнуешь? — у Марка в душе становится почему-то теплее, когда Донхёк тушуется и уставляется злым взглядом в пол, говоря тихое «нет», едва слышное. — Ясно. Надпись. Надпись под ребром Донхёка жжёт чертовски, но почему-то как-то совсем не так, как обычно – когда родственной душе больно. Марк пьяный, расслабленный, странный – ведь сейчас он изучает Донхёка голодным, жадным взглядом. Несуразного Донхёка, в одной толстовке и высокими носками с котиками, домашнего, загнанного в угол медвежонка. Марк урезает последнее расстояние между, и всё что остаётся – всего каких-то десять сантиметров. Донхёк сдается, поддается вперед но не целует, лишь утыкается кончиком носа в чужой, от чего Марку приходится склонить голову слегка – и Хёк понимает. Он действительно собрался его поцеловать. Это происходит настолько редко, робко, с извинениями и за короткий промежуток времени, каждый минхенов поцелуй именно поэтому, наверняка, настолько Донхёку желанный. Настолько, что тот мычит едва слышно, когда Марк всё же целует – сразу глубоко, жадно; Донхёк плохо целуется, но кажись он настолько хочет, что учится на ходу. Учится, когда Минхен подхватывает его за бёдра, сминая их в руках, не разрывая поцелуя; когда Донхёк обхватывает его поясницу ногами и настолько прижимается, насколько и хочет, чтобы Марк никогда-никогда его никуда не отпускал, не отпускал в никуда и ни за что. — Хэчан-и, детка, — Марк называет его так довольно редко с каких-то пор, от чего сердце Донхёка падает в низ живота. Они дышат друг другу прямо в губы, в попытках отдышаться. — Можно я.. — Можно, — перебивает его Донхёк, обнимая за плечи. — Только аккуратно. Пожалуйста. А потом Донхёку больно. А ещё слишком хорошо. И он не понимает, от чего конкретно у него сейчас льются слёзы по щекам, когда минхеновы горячие ладони плывут по его груди – когда Хёк ломает спину сладкой негой, с сдавленными, приглушёнными ладонью стонами – пальцами ведут под ребрами, нарочно по метке, что вызывает у Донхёка сотню, тысячу ощущений сразу, водоворотом, величайшей волной на городок. Марк, укладывая руки на талии, толкается ещё глубже и резче, отточенными движениями, дыша тяжело, прикрывая глаза. Донхёк на грани, – периферии сознания – понимает, что «чёрт, Хёк, он ведь пьян, и это всё наверняка не всерьёз», но ему так плевать, он топится, как сливочное масло на сковородке, превращаясь в лужицу. И даже если Марк пьян – он всё ещё кошмарно заботлив и аккуратен, поначалу нежен и терпелив, и Донхёк невероятно благодарен ему за это.

♡̷̷

Донхёк просыпается в полдень от не зашторенных окон, через которые поступает слишком много света, от адской боли во всём теле и приятного запаха с кухни. Он слышит, оттуда же, шум и сначала долго не додумывается, что Марк дома, ведь скручивается в калачик в одеяле, жмурясь от боли, пока его рот покидает сдавленный стон – на который Марк выглядывает с дверного косяка. — Больно? — первым делом спрашивает он, и Донхёк вздрагивает едва заметно. Марк лишь после добавляет бегло, – Доброе утро. — он на несколько минут исчезает обратно, после возвращаясь с стаканом воды и таблеткой, присаживаясь рядом. — Ты… Не злишься на меня? Конечно же он злится. Но не сейчас, усыпанный засосами, игнорирующий вопрос и выпивающий таблетку, после подбираясь ближе к изголовью. Он просит подать толстовку с шкафа крайне хрипло, и когда Марк молча даёт её – натягивает, выползая из-под одеяла. — Почему ты не на работе? — спокойно звучит от того, и Марк лишь жмёт плечами, наблюдая за его действиями. — Решил побыть с тобой. — говорит тот, будто это в порядке вещей будничным тоном, но это, вообще-то, не так. Ведь Марк никогда не говорит Донхёку что-то такое – от чего сейчас его плечи мелко вздрагивают снова. — Ясно, — Донхёк возится с нижним бельем вяло, на ноющих ногах, после падая обратно в кровать. — Хочу кушать… Марк замечает, как Донхёк сейчас не хочет обсуждать всё вчерашнее. Не хочет обсуждать, что плакал, когда Марк делал вид, что спал. Он не хочет говорить в принципе; поэтому те находятся в комфортной, но не для обоих, тишине некоторое время, пока Марк не уходит за завтраком Донхёку в постель, ведь знает, что тот встанет только с божьей помощью. Донхёк смотрит в потолок, пока в его горле, от чего-то, скручивается странный ком, как и в голове – ком из различных мыслей. Его волнует, правда ли это всё было серьезно, или Марк просто хотел успокоить его? Или же снять собственный стресс? – Этот вопрос у Донхёка тут же отпадает. Кажется, что пока он готовил его, стресса на него навалилось только больше. Тогда зачем? Марк правда, наверное, его не любит – думает Донхёк. Ведь как можно любить парня, которому едва исполнится 20, когда тебе уже исполнилось 26; который так близко принимает всё к сердцу и считает любовь главной целью в его жизни; который самый настоящий слабак и наивный идиот, по обзывательствам всех девочек и мальчиков класса его старшей школы. Он беспомощный, глупый, слабый, сам по себе – маленький и тихий, явный, открытый и ничуть не загадочный, как к примеру Марк – рослый, красивый, умный и спокойный, как ледяная глыба. Они ведь полные противоложности, и Донхёк не может понять. Почему они родственные души? — Если тебе вдруг интересно, — Донхёк вздрагивает от голоса над ухом – ведь слишком понурился в собственные мысли и не заметил, как тот поставил кофе и вафли на тумбу и сел на край – а ещё сильнее он вздрагивает, когда рука Марка зарывается в его волосы и ерошит их, после оглаживая невесомо, едва ощутимо. Он относится к Донхёку так, словно он сейчас – самое хрупкое на свете. — То, что было вчера.. Многое значит для меня. Я многое сейчас понимаю. — Что понимаешь? — спокойно спрашивает Донхёк в ответ, чувствуя, как снова теплеет у него под ребром. — Что не считаю то, что мы сделали ошибкой. — коротко отвечает тот, тихо, томно вздыхая. Хотя Марк прекрасно понимает – на его языке вертятся вовсе не те слова, что он сейчас говорит. Это то самое осознание, что судьба никогда не ошибается, ведь Марк любит Донхёка. Хоть и кажется это чем-то перманентным, тем, что – в лучшем случае – должно быть в порядке вещей, но это порой идёт такими взрывами; заботы, прикосновений, поцелуев (которых Донхёк всё ещё так боится, ведь "Марк, я целоваться же не умею") и разговоров, в почти что рассвет о том, как же Марк хочет в отпуск лишь бы быть рядом. Лишь бы Донхёк не остывал, не скучал и не нуждался, мучался с бессоницей – чего Марк, к слову, не знает и так и не узнает – и понимал, что дома его никто не ждёт. Что ждать будет только он. — И что это значит? — Донхёк приподнимается на локтях, чтобы взять вафлю и откусывает её, не отрывая взгляда от Марка. — Я думал ты… — Я правда работаю не для того, чтобы быть от тебя подальше. И я тоже скучаю, — Марк сглатывает, вздыхая снова. — И всё ещё люблю тебя. В Донхёке в этот момент что-то нажимает на кнопку тревоги, и он сводит взгляд, поникает. «И всё ещё люблю тебя». Может, не всё потеряно.