Безразличие

Ступая по обломкам того, что осталось, он брезгливо делает шаг в сторону от выступающих над иссохшим щебнем зубьев давно исхоженных вдоль и поперёк граблей. Ржавых и старых, но всё с такой же крепкой и больнючей, испачканной его застарелой кровью рукоятью. Куда бы он ни ступал, он мог щедро одарить своей едкой желчью и чужие, заботливо взрощенные, цветы, и брошенные сорняки, да и камень тоже, испытывая при этом лишь мрачное безразличие к тому, чей мир решил скуки ради посетить. Скука давно стала неотъемлемой частью его жизни, побочным продуктом безразличия, из которого он состоял. От неё он выжигал сигаретой на влажной ладони новую линию жизни, поверх старой, и было совсем не важно — его рука или нет, Аспид не чувствовал боли, а чужая не вызывала и доли той эмпатии, которую испытывают живые существа к живым. Да и к мёртвым тоже, но какая разница? Выжигать раны сигаретами совсем не больно, а вот резать — уже что-то есть. Поэтому он каждый раз, когда в руке оставался только фильтр и горячий уголёк табака, водил им по проклятой линии на ладони, будто резал себя огнём, пытаясь испытать хоть что-то, хоть малейшее чувство удовлетворения или смысла того, что он делает. Он безразлично похоронил тех, кто был ему дорог, с напыщенным мраком и бессердечием разрушил свой мир, камня на камне не оставляя, и щедро облил каждый грёбаный миллиметр своей собственной желчью. Он сам не верил, что на самом деле то, чего он так чурался и скрывал от посторонних глаз, оказалось его подлинной сутью. Тем, что его кормит и позволяет выживать. Аспид совершенно неожиданно открыл в себе поистине дьявольских размеров источник энергии, который только теперь мог демонстрировать всем и каждому. Ведь никто не захочет его украсть — не захочет испачкать руки, не захочет в него плюнуть — в ответ шмальнёт так, что от лица-то только череп останется, не захочет приближаться и втираться в доверие, которого у Аспида не было никогда. В силу чудовищного безразличия. Он пытался придать хоть малейший смысл своей новой линии жизни.