Исповедь Ничтожества

             Попытка исповедаться перед вами – наиглупейший поступок из всех совершенных мною на протяжении сознательной жизни. Даже сейчас, когда пальцы бегают по клавиатуре, собирая мысли неразумного в текст, я не совсем понимаю, для чего хочу посвятить незнакомых мне людей в отвратительно-грязную, пропахшую слизью и серой, историю моих фантазий, за которые я буду вынужден вечность гореть в аду на самой ближней к дьяволу сковороде. Возможно, после долгих терзаний совести, старательно ищущей способ взять вверх над сердцем, я понял, что единственный возможный вариант принятия себя – признание страстей перед всем миром. Или, куда честнее будет написать, что я - самый трусливый подлец в истории существования Вселенной - попросту надеюсь раскрыть все козыри перед несчастным ребёнком, имя которого Фушигуро Мегуми, и узреть в его горящих синим пламенем глазах надежду на незаслуженное прощение.       Не хочу быть философом, не хочу насыщать свою историю глубоким художественным смыслом и психологизмом. Я всего лишь учитель литературы, но никак не писатель, обладающей способностью перестраивать реальность под себя. Я – это грешник, стоящий на коленях пред вами, принявшими образ священнослужителей, и молящий о излечении от гнойной болезни, прозванной "власть грязных мыслей". Болезни, что мешает мне смотреть на жизнь без страха быть пойманным проницательным прохожим. Я знаю, что воздух вокруг нас был вечность отравлен, но в мой организм яд проник столь глубоко, что умудрился заполнить собою кору головного мозга, лишив рассудка и права выбора. Вот только не демон мною правит (ах, как бы хотелось списать все на одержимость!), а собственное сердце, и оно куда страшнее бесов, потому что оправдать его практически невозможно.       Меня зовут Рёмен Сукуна. И я хочу, чтобы имя моё было кровью вписано в страницы этой истории, потому что лишь в таком случае я лишусь любого шанса на побег от вашего непринятия. Я работаю учителем литературы вот уже десять лет, и за все эти годы видел множество детей, совершенно непохожих друг на друга, объединенных лишь одной чертой - наивной верой в то, что я являюсь кем-то большим, нежели простым человеком, и мне можно доверит то, что недоступно слуху друзей и родителей. Но среди мальчиков и девочек, мелькавших предо мной, есть один особенный ребенок, упомянутый несколькими строчками ранее.       Мегуми – одно это имя, сотканное из аромата гиацинта и столовых булочек с корицей; мелодичное, подобно игре Аполлона на лире; нежное, словно прикосновение Девы Марии к младенцу – вызывает во мне сладостную истому, травящую гланды и кончик языка. Была бы у меня возможность вырвать голосовые связки, чтобы не издавать порочных звуков при случайной мысли о изнеженном "М", я бы сделал это не сомневаясь, наслаждаясь хлюпающим звуком льющейся из гортани крови.       Впервые я увидел его два года назад, когда он перевелся в нашу школу, выбрав литературу в качестве основного предмета. Высокий, тонкий, словно стебель дельфиниума, укравший цвет кожи у морской пены, родившей Афродиту, синеглазый ангел. Он стоял посреди кабинета, сдержанно улыбаясь всем своим новым одноклассникам, и пряди его темных волос ласкали острые скулы. В тот миг я узрел истинное искусство воплоти - так мог выглядеть сын Аполлона и Афродиты, порождение романтических грез Шекспира, ребёнок сирен, увлекавших за собой наивных путников. Будто сошедший с картин античных художников, он плавно взмахивал руками, тонкими и изломанными, притягивая к себе внимание ценителей прекрасного.       Тогда я даже не думал, что мог влюбиться – моё восхищение столь прекрасным созданием казалось чем-то чистым и добрым. Я лелеял и взращивал эти чувства на протяжении месяца, постепенно открывая для себя таинственное и чарующее сердце серьезного, склонного к взрослым суждениям, юноши. Мегуми доверился мне в первый же день - остался после уроков, желая найти необходимого друга во взрослом человеке.       - Ты можешь мне доверять, Фушигуро! – в сердцах, польщенный тем, что ночные глаза с чистейшим блеском первых звёзд заинтересованно созерцают меня, я взял холодные пальчики в свою руку, сжимая их. Он не испугался! Не оттолкнул! Даже доли сомнения не отразилось на его благородном лице - я захватил в свой плен прекрасного мотылька одним ласковым предложением. Как же чудесно было поглаживать фаланги длинных пальчиков скрипача своими иссохшими от мела и книжных страниц руками, вдыхать запах недавно съеденного блинчика с вишневым вареньем, смотреть на расплывающиеся в едва заметной улыбке лепестки белых губ-роз, и знать, что все это принадлежит тебе.       - Вы очень добры ко мне! Могу ли я иногда приходить к вам на перемене, чтобы пить вместе чай? – эти слова, мечтать о которых я даже не смел, прозвучали спустя месяц нашего знакомства.       Каждую субботу мы, якобы случайно, сталкивались в коридоре возле спортивного зала, когда Мегуми нагло прогуливал занятия, будучи совершенно незаинтересованным в физических нагрузках мальчишкой. Тогда мы, не замечая времени, разговаривали, словно сверстники, о разных мелочах, не стесняясь посвящать друг друга в откровенные подробности личных заслуг. Ох, как же я был тогда глуп! Взрослый мужчина, опытный учитель, семейный человек, отец двух чудесных дочек - я желал быть всем для 14-ти летнего юнца, а он тянулся ко мне, как мотылек к свету, не замечая подвоха. И в день, когда просьба - чистая, без ничтожного подтекста, который я жадно старался найти, тогда ещё не осознавая истинной глубины своих помыслов - была произнесена наивным Мегуми, я схватился за этот канат ногами и руками, утягивая нас обоих в петлю.       - Конечно, Фушигуро! Я буду рад разделить с тобой свой любимый ромашковый чай, обязательно с мёдом.       Грязный человек, прогнивший человек, ничтожный червяк – вот, кем я был в мгновение, когда ребенок трепетно обнял меня, веря в то, что приобрел вечного друга в лице учителя.       Начались наши встречи вне уроков. Мы просто разговаривали – так, конечно же, думал Мегуми. Я же начал замечать в своих действиях что-то странное: сперва мои руки сами тянулись к мальчику, желая погладить тонкое плечо, сжать запястье, поправить выбившиеся пряди мягких темных волос; затем жадные глаза стали ловить каждое откровенное движение, будь то облизывание губ после песочного печенья, или жадное поглощение леденца, принесенного из школьной столовой. Я стал реже говорить, но больше наблюдать - и упустил причину того, что Мегуми начал заходить ко мне не два раза в неделю, а каждый день, рассказывая все мелочи, произошедшие за последние часы.        - Я ведь не надоел вам?       - Не говори глупости, Фушигуро! Можешь заходить чаще! – я был готов отменить все свои занятия, отказаться от прогулок с дочерьми и свиданий с надоевшей мне женою, только бы слушать сладкий конфетный голос прекрасного мальчика.       Так начался мой путь в ад. Вот только до начала этого года мой спуск по винтовой гнилой лестнице был крайне медленным. После новогодних каникул Мегуми пришел в школу с чуть отросшими волосами, которые отныне мог заплетать в небольшой пучок, и эта мелочь придала его образу куда большую хрупкость и андрогинность, превратив юношу в истинное божество, которому я желал кланяться в ноги, целуя каждый палец стопы. Я увидел в нём не только прекрасное создание искусства, но и свое сексуальное желание.       Я умер. Задуши сам себя учительским красным галстуком, небрежно постиранным переставшей интересовать меня во всех планах женой. Никогда прежде я не испытывал столь сильную страсть, как в тот день после Рождественских каникул, когда Мегуми робко коснулся моей руки, прося встретиться на следующий день после уроков, чтобы обсудить прошедшие праздники. Он только дотронулся до меня – а тело словно перестало мне принадлежать, напрягаясь, подобно гитарной струне, содрогаясь и лопаясь. Медовая страсть захватила сознание – не было больше гула школьных коридоров, писка оповещавшегося о начале урока звонка, только синие пряди и фарфоровая кожа, которую хотелось сорвать, навсегда присвоив себе. Я открыл правду, от которой убегал два года.       Я был не просто вдохновлен красотой Мегуми. Не просто влюблен в наши беседы и встречи. Не просто восхищен его доверием, наивностью и открытостью. Я жаждал овладеть им – лишить его невинности, стать первым и единственным смыслом его существования, захватить его в кабинке мужского туалета, наплевав на справлявшего нужду в соседней кабинке директора школы.       И даже тогда – приняв правду – я не отказался от предложения, не сбежал как можно дальше от своего соблазнителя, а спокойно улыбнулся, сделав выбор в пользу заполнявшей меня болотной жижи, топившей не меня одного.       Изначально мне, откровенно говоря, был даже интересен мой порыв чувств. Я смаковал желание, будто сладкий десерт, пробуя на вкус каждую порочную фантазию, наслаждаясь небывалой, дьявольской конфетной истомой. Мне нравилось наблюдать за Мегуми во время урока – он нервно кусал карандаш, пока раздумывал над ответом в контрольном тесте, а я представлял, что эти губы робко прикасаются к моим пальцам, словно к леденцу, оставляя след от мятной слюны на сухих подушечках. В классе были дети, но они не могли смутить фантазий, захватывающих меня, подобно алкогольному сумасшествию – я превратился в маньяка, жаждущего одних лишь фантазий о Фушигуро в моих руках.       Но в какой-то момент мечт о одном лишь влажном языке мальчика мне стало невыносимо мало. Я хотел представлять большее – невинные поцелуи, дрожащие ноги, покачивающиеся бедра, маленькие, круглые ягодицы, ещё никем не тронутые. Словно сорвать только созревший плод, наслаждаясь девственным соком.       А Мегуми ничего не подозревал – попросту не мог, потому что, я точно знаю, подобные отравленные похотью идеи не приходили в чистейший разум 16-ти летнего ребенка. Он по-прежнему тепло улыбался уголками губ, замечая мой случайный взгляд, не зная, что в этот самый момент я представляю, как прикусываю конфетный язык до крови, наслаждаясь солёно-сладкой невинностью детского сердца. Так же, как и в первый день, старался столкнуться со мною в коридоре, чтобы протянуть мармелад, купленный в школьной столовой, пока я срывал отглаженную школьную форму с хрупкого, ещё не повзрослевшего, тела рядом с собственным кабинетом.       Пока я пишу всё это, осознаю, что не желаю вашего прощения – не хочу, чтобы кто-то оправдывал меня, искал добрые помыслы моей мусорной души. Если бы мальчик был дьяволом, если бы он сам соблазнял меня, подобно его одноклассницам, частенько, в коротеньких юбках, запрыгивающим на учительский стол, якобы случайно, наслаждаясь моим ворчливым недовольствам – тогда я бы ещё мог найти причину своей болезни. Но он не делал ничего – совершенно ничего! – провокационного, ни разу даже не закатывал при мне рукава рубашки, открывая нежные, молочные запястья с острой косточкой, которую я бы, непременно, обвел языком, очерчивая искусственный контур художественного произведения.       Вскоре я начал терять разум. Однажды ночью, лежа в кровати со своей женой, делая вид, что читаю научное пособие по литературе 19-го века, нужное мне для проведения дополнительного занятия в старших классах, я поймал себя на мысли, что мог бы даже обнять женщину, мне некогда предназначенную, если бы она вдруг покрасила волосы в синий. Я нашел в себе силы сказать это вслух, но ответом был презрительный смех:       - Мне не 16 лет, Рёмен.       Какая горькая правда! Ей не шестнадцать! И мне тоже! Если бы я родился несколькими годами позже, если бы не стал учителем, то мог бы сражаться за расположение моего ангела, не стыдясь своих извращенных помыслов.       Я долго наблюдал за своей женой той ночью, пользуясь тем, что она спит и не воспримет мой взгляд в искаженном свете. Округлые формы – упругие, подтянутые, она всегда была девушкой спортивной, ухоженной, на зависть всем моим друзьям! Оглаживаю её волосы – мягкие, но их грязно-коричневый цвет отталкивает, словно иссохшая ветвь старого дерева, на котором давно не расцветают прекрасные бутоны. Прикасаюсь к плечам – мягкие, а хотелось бы почувствовать косточку, такую нездорово острую, обтянутую молочной кожей. Сжимаю ягодицы – большие, некогда такие притягательные, а сейчас бы хотелось дотронуться до чего-то маленького, никем ещё нетронутого, обтянутого чёрными школьными брюкам.       Она – не Мегуми. Она не пахнет школьной столовой, не мажет пальцы нарциссовым кремом, не смотрит на меня с трепетным уважением. Она никогда не сможет заставить моё сердце выпрыгивать из груди лишь одним мимолетным движением руки – взмах, будто царский, и солнечный луч ласкает беленькие пальчики юноши, сидящего у окна за третьей партой.       Я так и не уснул, мысли о том, спит ли мой ангел сейчас, во что он одет, как, словно ленты, вьются его волосы, рассыпавшись по подушке, заманивая лунные лучи, играющие с блеском цвета ночи, вдохновения и нежности. А может быть его одеяло, из-за неловкого движения, упало на пол, обнажая тонкие, словно веточки, ноги, мягкие стопы, которые хочется жадно целовать, преклоняясь пред святыней.       Бедный Мегуми, сколько же ночей он спал, не ведая, что его тридцатилетний учитель грезит о его обнаженном невинном теле, воображая, как прижмет кукольное лицо к пуховой подушке, заставляя её поглотить хриплые стоны; как схватит в кулак синие волосы, сжимая их под самым корнем до болевого вскрика, сорвавшегося с цветочных губ, и потянет на себя, грубо умоляя поцеловать сухие, пропахшие горькими сигаретами губы; как будет целовать каждый сантиметр бархатного тела, оставляя вечные следы рабской любви на нетронутой коже, словно россыпь цветочной пыльцы; как, заботливо подготовив невинное тело, медленно войдёт так глубоко, что гортанный вой вырвется с губ, заставляя голосовые связки стонать от боли, а затем, не веря своему счастью, будет наслаждаться жаром мальчишечьего тела – всё, что может быть у Мегуми впервые, будет только с его учителем литературы.       Бедный Мегуми. Что он почувствовал бы, узнай мою грязную душу? Спустись вместе со мной в адский, пропахший дымом, подвал, где кроме серых стен и крысиного помёта ничего нет. Мог бы я позволить ему сотворить с самим собой такое? Мог бы я сломать его душу, тело, будущее?       Как бы мне хотелось выставить себя в ваших глазах благородным извращенцем – сказать, что грязь была только в мыслях, а снаружи я продолжал уважать своего ангела, наслаждаясь его изяществом лишь как музой. Но, правда в том, что я был готов опорочить его собственным семенем, изломать хрупкие веточки-руки, привязывая их ядовитыми цепями, пожирающими всю прикрасу сына водных нимф. Спустя два года я наплевал на его желания, перестал слушать его истории, не давал ему заботливых советов – только воображал, как превращу невинность в порочность, изгадив всё, что меня некогда вдохновляло.       И чай с Фушигуро был нужен лишь ради того, чтобы представлять, какая на вкус его слюна. Иногда, словно невзначай, касался своим коленом худенького бедра, надеясь увидеть смущение на спокойном личике – но Фушигуро ничего, СОВЕРШЕННО НИЧЕГО похабного не делал. Он не понимал меня – и это я осознал, когда сел так близко, что почти дышал в его кремовую шею, касаясь подбородком ворота белой рубашки, а ангел даже не дрогнул, продолжая вдохновлено рассказывать о новой прочитанной книге.       С той самой минуты я перестал его уважать. В моём сознании он вдруг стал извращенным мальчиком, куда хуже меня, соблазнителем, цель которого изначально была – воспользоваться мною. Я уверил себя - Мегуми подобен шлюхе в подворотне, готовой принять в рот всё, что потребуется, ради удовлетворения собственных целей и желаний. Всё ничтожность я отдал мальчику, глаза которого были кристально чисты.       Мне было легче, когда я воображал, что Фушигуро спит с первым встречным, что он стоит на коленях, обтирая брюками грязный школьный пол, даря наслаждение потному старшекласснику только ради сосательной конфеты, заменяющей потом солоноватый привкус семени на языке. Ведь, если так, я имею право думать ничтожно о ничтожестве.       Как было бы прекрасно – будь этот юнец знаменитым школьным проститутом! Тогда зажать его в туалете было бы совершенно не стыдно – притвориться, что просто хочешь проучить, наказать. Как легко желать грязь, как просто влюбиться в кусок земли, сырой и липкий, ничего не стоящий, одинаково марающий любые пальцы.       Прости меня, Фушигуро. Умоляю тебя, найди в себе силы отпустить ту ненависть, что зародиться в твоем невинном сердце, когда ты узнаешь, что каждый день я мечтаю похитить тебя поздно ночью, в час твоей прогулки с друзьями, привязать к трубе в собственном гараже на собачью цепь, заперев все замки, так, чтобы жена и дети не слышали твоего жалостливого мычания, измарать в машинном масле твоё костлявое тело, затем заботливо отмывая каждое пятнышко с желанного бархата, возвращая на краткий миг разум, выцеловывая ключицы, локти, запястья, облизывая следы от своих острых, старческих зубов – вымаливая прощение. Я измучаю тебя – выжму все соки из невинного тела, оставив один лишь дух, жаждущий смерти отчаяннее навечно запертого в темнице раба, а затем задушу своими же руками, не боясь оставить следы от пальцев, в глубине души даже восхищаясь возможностью стать вечной частью умирающего призрака прекрасного. После выброшу синее, как лепесток горячо любимого тобой нарцисса, тело где-нибудь в подворотне, недалеко от своего дома, чтобы меня обязательно заподозрили в твоей смерти самым первым, иначе я буду ревновать твой призрак к выдуманному обществом убийце, марая синий блеск кукольных волос в луже и прогнившей от влаги траве. Вот беда – ты всё равно будешь манить меня чудесами своего тела, возможно, даже больше прежнего, потому что теперь превратишься в тряпичную куклу, управлять которой чертовски легко. И, конечно же, меня посадят, казнят, уничтожат. Это будут твои родители, может быть сокамерники, может быть кто-то ещё, это совершенно не важно – потому что ты, Мегуми, до смерти и после неё принадлежал мне.       Как же такое случилось – как я посмел настолько изничтожить предмет искусства? Сжечь прекрасную картину в камине, наслаждаясь тем, как вековые масла расплавляются в огне, и я – последний, кто их увидит, кто ещё сохранит призрачные воспоминания о небесной прелести мирового масштаба. Насколько прекрасно быть не только создателем, но и уничтожителем истории, запечатленной в одном – нежном, бархатном лице, величие которого навеки останется в школьном альбоме.       Я уверен, что был хорошим человеком. Я любил гулять в парке с дочерьми, часто дарил им подарки, обнимал в момент радости, жалел их в миг печали. Мы с женой были не разлей вода – раз в неделю ходили в кино с друзьями, по субботам вместе выпивали по баночки пива, просматривая глупую телепередачу, порой выезжали загород, чтобы любоваться чудесами природы. Я мечтал о собаке, преданной и ласковой. Хотел вскоре сдать на права, купить машину… Неужели всё это время, в глубине души, я был хладнокровным, грязным дьяволом, чьи рога жаждут проткнуть невинное тело, распятое на кресте моим же воображением.       Почему мой мозг, изначально просто желавший наслаждаться Мегуми– юным, милым мальчиком, открытым для мира, жаждущим быть понятым собственным учителем и родителями, неспособными разглядеть в нём потенциал будущего литератора - вдруг обратил его в дьявола, нуждающегося в очищении посредством гибели в сухих руках?       Спасите Мегуми от меня. Умоляю вас. Не очищайте меня, не исправляйте меня, не отпускайте мой грех. Просто посадите этого мальчика в машину и увезите так далеко, как только сможете, или однажды я точно превращу его в тряпичную куклу. И тогда будет поздно искать во мне остатки морали и любви, потому что, как только я получу возможность присвоить себе ангельские крылья, я вырву их. И мне будет куда проще умереть с мыслью, что хотя бы в аду Фушигуро не будет – там его невинность меня не достанет.       Мне страшно от собственных желаний. Мне страшно от того, как часто, даже на уроке, руки стали тянуться к тонкой шее, переломать которую легче, чем ветвь хрупкого деревца. Но я по-прежнему пью с ним чай после шестого урока, беру мармелад, захваченный им специально для меня в столовой, делаю вид, что выслушиваю бесконечные истории, происходящие с каждым подростком.       Даже пару часов назад, прежде чем сесть писать исповедь ничтожества, я разговаривал с синеглазым ангелом, и прежние чувства проснулись во мне всего на пару часов, их разбудила наивная улыбка юнца, подаренная лишь мне:       - Спасибо вам за то, что вы всегда рядом.       Ох, Мегуми, если бы ты знал, что эти слова спасли тебя, ведь утром я проснулся с мыслью, что сегодняшнюю ночь ты не переживешь. Возможно, тебя защищают те святые, что с помощью великой магии сотворили нежнейшую человеческую душу. Но мне искренне хотелось бы верить, что ты всё прекрасно понял сам и захотел меня спасти, ведь сделать это способен только рождённый под знаком Спасательной звезды ребёнок.       Беги от меня, Фушигуро. Беги от любимого старика учителя.