echoes of silence

      Будит Чонгука не будильник, который он вчера так и не завёл, и даже не шум в квартире. Солнечные лучи неприятно тревожат закрытые глаза, пробираясь сквозь шторы, и он выше натягивает одеяло, стараясь скрыть свою гудящую из-за вчерашних слёз голову подальше от нового дня. Начинать его на такой ноте не хочется, но у Чонгука попросту не остаётся выбора. Не когда его лица вдруг касаются губы, а мягкий шёпот сквозь пелену сонливости ласкает слух. — Доброе утро.       Хмуря брови, Чонгук перекатывается на спину и протирает веки, прежде чем приоткрыть глаза. Головная боль с новой силой отстреливает в виски, и он даже представить боится, как сильно опух из-за слёз, которые возвращаются воспоминаниями прошлой ночи, стоит их с Тэхёном глазам встретиться.       Парень присел на край постели и протягивает ладонь, чтобы убрать волосы с его лица с едва уловимой улыбкой. Чонгук подставляется под ласковое касание и подаётся щекой навстречу накрывшей её ладони, прежде чем приподняться на кровати.       Вместе с осознанностью нового дня приходит и неловкость, просачивающаяся между ними следом за вчерашним разговором. Точнее, монологом Чонгука, на который Тэхён не ответил ни слова, лишь прижав его к себе и позволив заглушить всхлипы своим плечом. Чонгук остро осознаёт это, когда садится на кровати и повторно протирает лицо, пытаясь прощупать степень вреда, который несомненно нанесла ему вчерашняя истерика.       То, как бережно Тэхён смотрит на него, вселяет крапинку надежды на то, что всё не так уж и плохо.       Чонгук ищет, что сказать, пока окончательно покидает объятия сна. Ему не нравится это молчание, но просто встать и проскользнуть в ванную, чтобы умыться и почистить зубы, он тоже не видит хорошим решением. Им определённо нужно поговорить, но Чонгук не знает, стоит ли ему первому нарушить тишину, если вчера Тэхён так ничего и не ответил.       Он не оттолкнул его, пусть так и не отреагировал на его признание словами. Это неприятно нервирует, вводя в состояние лимбо, разрывающее от желания поставить точку в разговоре и перестать задерживать дыхание в ожидании вердикта.       К счастью, Тэхён заговаривает до того, как Чонгук может сдаться и сделать вид, что вчера ничего не произошло, и замять разговор на очередное попозже, к которому им опять придётся подобраться путём панической атаки или, что хуже, угрозы расставания.       Если Тэхён и хочет порвать с ним, Чонгуку остаётся надеяться, что у него хватит сострадания рубить с плеча, а не оставлять его томиться в вареве неизвестности ни дня дольше. — Я сообразил тебе завтрак и оставил на столе ибупрофен, от головы, — разбивает парень молчание с обнадёживающей улыбкой. Чонгук выпускает вдох, который не заметил, как задержал, благодарный за то, что Тэхён догадался, что после ночной истерики у него будет раскалываться голова. Улыбка старшего, однако, быстро исчезает с лица, сменяясь серьёзностью, которую он предвкушал и которой в то же время боялся. — Как помоешься и поешь, съездим кое-куда, хорошо? Нам нужно поговорить.       Чонгук кивает, находя в себе силы на то, чтобы не поморщиться от того, как даже лёгкое движение головы пульсацией отдаёт в виски. Разбудивший его поцелуй всё ещё теплится на щеке, вселяя надежду, которой Чонгук едва осилил подлить последний керосин, прежде чем она окончательно потухнет в его сердце.       Завтрак оказывается омлетом, который он съедает подчистую, пока Тэхён прибирается после готовки, не обернувшейся катастрофой. Это вызывает непроизвольную улыбку, что он так заморочился, что умудрился приготовить очень даже приличный завтрак, и всё — для Чонгука. Эта забота перекрывает разбитое ещё с прошлой ночи состояние лучше, чем выпитый ибупрофен.       Чимина нет дома, но, судя по ключам, которые Тэхён подхватывает в прихожей, машину он оставил здесь — наверняка его забрал Юнги. Несмотря на ласковое пробуждение, Чонгук всё равно чувствует себя не в своей тарелке, пока они спускаются к машине, даже если их пальцы едва соприкасаются друг с другом по пути на парковку. Вымолвленные им вчера признания копошатся на подкорке встревоженного сознания, которое продолжает придумывать сотни сценариев предстоящего разговора, где всё идёт не так. Чонгук не может просто взять и отключить эту раздражающую функцию своего мозга, но если раньше он старался её приглушать, неважно — чем, то сейчас он мирится с плодящимися голосами в своей голове, поскольку знает, что все они всё равно заткнутся, стоит Тэхёну заговорить.       Ему остаётся только догадываться, куда парень его повезёт, но Чонгук доверяет этот выбор Тэхёну, понимая, что тот наверняка придумал что-то своё. Он просто надеется, что ему не будет достаточно некомфортно, чтобы зажаться там и сорвать долгожданный разговор ещё до его нормального, человеческого начала.       Ладонь Тэхёна опускается на датчик передач между сиденьями, когда они садятся в машину. Чонгук косится на неё, взволнованно жуя губу, но не решается протянуть руку и инициировать телесный контакт. Он всё ещё не знает, что Тэхён думает по поводу его вчерашнего признания, и боится прощупать почву из страха толкнуть того в ненужную сторону. Вместо этого Чонгук вцепляется в свои джинсы и устремляет взгляд на дорогу, слегка качая головой в такт тихо играющей по радио песне.       Они заезжают в кофейню, и Чонгук просит взять ему какао с зефирками, чтобы не будоражить свой и без того взволнованный организм дозой кофеина. Погода кажется подходящей, мягким снегом кружась за стеклом, и ладони греются о стаканчик, пока они продолжают дорогу в неизвестном Чонгуку направлении.       За эти месяцы он так и не начал изучать город дальше района, где расположились их университет и его общежитие. Возможно, Чонгук не уделял этому должного внимания, либо оно было слишком зациклено на учёбе и времяпровождении с Тэхёном, когда ему было всё равно — где, главное, что с ним. Сейчас он полностью полагается на старшего, который, кажется, знает, куда держит путь, уверенно рассекая улицы январского Сеула, пока они проезжают центр города.       Проносящиеся мимо вывески намекают на пункт назначения, но Чонгук убеждается сам, когда из-за поворота показывается река Хан. Слева от них раскинулся лесной парк, выходящий на реку, но из-за того, что на календаре четверг, на парковке стоит не так много машин. Это радует, потому что Чонгуку очень нужна уединённость, по крайней мере — от посторонних глаз, когда он неизбежно рассыплется на этом самом сиденье.       Тэхён паркует машину у самой дороги так, чтобы перед ними открылся вид на пролегающую вдоль реки набережную. Машины время от времени проносятся мимо, рассекая расчищенный асфальт трением шин, но в остальном парк заглушает шум мегаполиса, раскинувшегося за лобовым стеклом. — Я могу начать первым, если хочешь.       Чонгук вздрагивает, что не укрывается от подавшего голос Тэхёна. Слегка откидывая сиденье, тот отставляет своё какао в разделитель и оборачивается к юноше, поджавшему плечи будто от холода, несмотря на то, что машина прилично натопилась за время поездки. Музыка нервирует ещё сильней, нежели осевшее на заснеженных стёклах затишье, и Тэхён, недолго думая, выключает игравшее всю дорогу радио, за что Чонгук ему благодарен.       Сильнее обхватывая свой стакан в погоне за его успокаивающим теплом, он опускает взгляд на пластмассовую крышку. — Ну, я уже начал, — он сводит брови к переносице и косится на Тэхёна, давя на губы улыбку, — вчера, так что...       Тэхён ободряюще кивает ему, усаживаясь в полразворота настолько, насколько это позволяет руль. Его руки опускаются на бёдра, и Чонгук косится на них, отчасти жалея, что Тэхён так и не инициировал телесный контакт с ним. Это принесло бы ещё большее ободрение и уверенность, которую он не чувствует, но соскакивать уже поздно. Он сделал первый шаг. Ему осталось пройти по дороге, которую Чонгук напрасно пытался замести в надежде, что никогда больше туда не свернёт. — Как я уже сказал вчера, я был в отношениях... Где-то около года, когда только перешёл в старшую школу.       Чонгук борется с глупым желанием прочистить горло, которое даже не першит, и сильнее сжимает пальцы на стакане. Он прокручивал это признание словно речь в своей голове больше раз, чем может сосчитать, но искренности оно не теряет, просачиваясь в голос лёгкой дрожью, которую у Чонгука не выходит подавить. — Он был старше меня, — уточняет он, бросая взгляд украдкой на слушающего Тэхёна, и тут же опускает глаза вновь, поясняя: — на три года. Тогда это не казалось мне чем-то странным, хоть мне и едва исполнилось шестнадцать. Розовые очки, первая подростковая любовь, всё такое... — Чонгук грустно усмехается и слабо пожимает одним плечом. — Я слышал про него не самые хорошие вещи, но мне не нравилось думать об этом, так что я просто закрывал глаза и жил в своём идеальном мире.       Его главный манёвр при решении всякой проблемы, что всплывала в его жизни последние несколько лет. Чонгук старается не зацикливаться на этом, пропуская воспоминания через себя с каждым произносимым словом, которые даются ему легче, чем он ожидал. — Я искренне думал, что это была любовь, но... Ему быстро стало мало, — на этом к горлу подбирается комок, который пока ещё выходит задавливать. Чонгук делает глоток какао, чтобы отвлечься, и подцепляет клейкую цветную плёнку на стакане, продолжая чуть тише: — Может, дело в том, что он был старше меня, но очень скоро он начал склонять меня к сексу.       Краем глаза он замечает движение, но не решается поднять глаза, по звукам понимая, что Тэхён сильнее повернулся к нему. Если бы у Чонгука была смелость встретить его взгляд сейчас, он бы заметил там хмурость, неверие и, быть может, даже осуждение. В Чонгуке этих эмоций полно, и он уже принял их, как и то, что ему не стереть эту часть своей жизни из воспоминаний. — Я этого не хотел. Мне было шестнадцать, и это были мои первые отношения. Я боялся такой скорости, как бы он меня ни уговаривал, но это быстро стало всем, о чём мы говорили. Каждая наша встреча сводилась к этому, — ссора за ссорой, которые сменили некогда протекавшую между ними идиллию, которой Чонгук не видел конца. Пока его розовые очки не разбились стёклами внутрь, и не видеть стало невозможно. — В какой-то момент я начал искренне верить в то, что несправедливо лишал его секса, раз мы встречались. Что это был мой долг как хорошего парня, а я не мог переступить через свой страх и сделать ему приятно. И один раз мы поругались очень сильно, и я не выдержал и уже собирался уйти, как он вдруг привлёк меня к себе и попросил прощения. Я помню, как удивился тогда, но чёрт, эта резкая перемена не могла не обрадовать, и я принял его извинения и остался. Я ненавидел ссоры и конфронтацию и готов был на всё, чтобы вместо ругани и требований он целовал меня и улыбался.       Чонгук фыркает себе под нос, окончательно отрывая пленку с логотипом кофейни от стакана. Она помятым комком остаётся в его ладони, проглядывая сквозь капкан сжавшихся пальцев. — Мне не стоило наивно надеяться, что он просто отпустит это, потому что он попытался вновь в ту же ночь, — говорит Чонгук совсем тихо и наконец поднимает глаза на Тэхёна. — Только на этот раз — успешно.       Взгляд Тэхёна пробегается по его лишённому радости лицу, задерживаясь на поджатых губах, на которых так прекрасно смотрится улыбка. Только Чонгук сейчас не улыбается. Его глаза сверкают маячащей совсем близко влагой, пока не явившейся на тёмных ресницах. — Тогда я понял, что всё, что про него говорили, было правдой, — горько усмехается Чонгук и отводит невидящий взгляд за пределы машины, на раскинувшуюся неподалёку реку. — Он дал мне жидкий экстази. Я даже не понял, что произошло, потому что мы выпили, что не было редкостью... Я помню, каким был наш первый раз, только потому, что он записал часть на видео, чтобы я не настучал на него и не пошёл к семье или в полицию. Он знал, как сильно я не хотел раскрывать свою ориентацию родителям, а посторонним — уж тем более. Я не мог сказать ему «нет», и он пользовался моим бессилием, вынуждая возвращаться к нему снова и снова под угрозой разоблачить меня всем моим близким.       Чонгук зажмуривается, стискивая комок в своей ладони до скрипа. Ему приходится пару раз проморгаться, чтобы подавить отдающий солью порыв расплакаться, потому что он и без того выплакал всё, что мог, в своё время. Однако каждое воспоминание жалит, словно это случилось вчера, словно он всё ещё не выкарабкался из этого Ада, в который позволил себя завести из слепой первой любви.       Теперь Чонгук понимает, что от любви в тех отношениях было только выдуманное им самим же название. Ханбин не любил его. Любящий человек бы не поступил так с доверившимся ему сердцем. Не обесточил бы всё до последней жилки, пока оно трухой не рассыпалось в его кровожадной ладони.       По сжавшим джинсы пальцам Тэхёна Чонгук понимает, что тот сдерживает порыв протянуть руку и коснуться его. Он не знает и сам, как отреагировал бы на прикосновение сейчас. Это может стать финальным толчком в бездну, что сулит слёзы, которые он уже пролил прошлым вечером, но Чонгук едва может сдержаться. Он держал это в себе столько времени, и сейчас, когда у него наконец получилось приоткрыть задворки своей души, она сыплется из его надорванной груди прямо Тэхёну на колени.       Чонгук набирает воздуха, тут же сцеживая его через зубы, и вжимается затылком в кресло за столь необходимым ощущением собственной заземлённости. — В какой-то момент я начал просить сам, — признаётся он, даже не удивляясь тому, каким ровным выходит его голос. Самое страшное признание, обличённое в проехавшиеся по затянувшейся тишине слова.       Её нарушает и резкий вдох, раздавшийся со стороны водительского сиденья, но Чонгук не может отвлечься сейчас, когда наконец выдавил из закромов своего прошлого свою самую подлую личину. Зависимость, которую привило желание забывать то, что с ним случалось, стоило ему перешагнуть порог ставшей его клеткой квартиры. — Он больше не скрывал от меня, с какими людьми водился и что они часто баловались вещами и похуже, чем те, которые он давал мне, и толкали их в нашей округе. Это случалось не так часто, и я вскоре перестал спрашивать. Просто брал то, что он мне давал, потому что так у меня получалось испытывать хоть что-то приятное в моменты нашей близости.       Спокойная безэмоциональность его голоса удивляет самого Чонгука, но он прикрывает веки и сильнее сгибает колени, успевшие затечь от долгого сидения в одной позе. В слова просачивается затерявшаяся с прошлой ночи влага, когда он прокручивает в голове обрывки их последних встреч, становившихся всё реже. — Он даже загружал некоторые видео и фото в сеть, чтобы покупать больше дури с денег за просмотры. Из меня ему было не вытрясти достаточного количества, чтобы обеспечить хотелками нас обоих. И, может, со временем то, что он ко мне испытывал, начало угасать, или ему больше не хотелось заморачиваться, или... Или я стал слишком докучающим, и он просто от меня устал, — Чонгук бессильно пожимает плечами. — Наверное, в какой-то момент мы просто слишком заигрались, но однажды он вёл себя непривычно раздражённо и отстранённо, а я продолжал навязываться и просить, и он... не рассчитал дозу.       Чонгук смутно помнит, как переменилась привычная эйфория, которая помогала покидать травмирующую реальность, и как плохо ему стало даже от пары глотков. Он так и не решился попробовать ничего внутривенно, хоть и неоднократно смотрел на то, как кололся Ханбин. Чонгук знал все места, где спрятать следы — между пальцев, в области паха и даже под языком. Он бы скрыл это с такой же лёгкостью. Только ему было слишком боязно, чтобы попробовать, но у него было предостаточно выбора, который не требовал иглы. Просто подмешать размельчённую таблетку в напиток или сразу закинуть целой на язык, и он был счастлив так же, как и тот, кто его с этим счастьем познакомил, когда вводил наркотик напрямую в кровь.       Воспоминания ковыряют рану, которую Чонгук считал давно зажившей, но теперь малейшее напоминание о ней хотя бы перестанет тревожить хлипкую корку и позволит наложить швы, прежде вспоротые его сокрытием. Он не смотрит на Тэхёна, но оно и не требуется. Чонгук ощущает его близость и его сочувствие даже вопреки тому, что их всё ещё разделяет расстояние, которое он пока ещё не готов пересечь. До тех пор, пока не выскажет всё до последнего. — Я ничего не помню из того вечера, только то, что мне рассказал Чонхён. Он нашёл меня на пороге дома, где этот урод меня и бросил, — тихо говорит Чонгук, без толики злобы, которую он уже давно отпустил. — Его это испугало, потому что он любил понтоваться тем, что у него самого ещё ни разу не было передоза. Он явно не знал, что делать, а вести меня в больницу означало бы подписать себе пожизненное за решёткой, учитывая, что мне всё ещё было шестнадцать, а в моей крови было намешано чёрт знает что и у него — не лучше.       В какой-то мере Чонгук ему за это благодарен. Попади он под присмотр врачей, то раскололся бы моментально, и всё то, что он так старательно прятал на протяжении месяцев, всплыло и пути назад не осталось бы совсем. — Чонхён откачал меня, — делится он, опуская взгляд на свои колени, и позволяет слабой улыбке коснуться своих губ. — Он был бойскаутом в детстве, я не рассказывал? На лестнице у нас дома висит его фото в форме, с погонами и всё такое.       Чонгук морщит кончик носа, вспоминая, как восхищался своим старшим братом, когда тот приходил с собраний и рассказывал ему про свои подвиги, даже если это и была продажа печенья или спасённый из канализации котёнок. — Их учат оказывать первую помощь. Он додумался вызвать у меня рвоту и не отходил от меня, пока я не пришёл в себя, — улыбка сползает с лица, не приживаясь дольше, чем на пару секунд. Чонгук выдыхает, стискивая комок бумаги в слегка взмокшей от волнения и перенапряжения ладони, и откладывает его в сторону, цепляясь взглядом за коробку передач. — Я признался ему, во всём, и он помог мне побороть худшее из ломки и замести все следы. Мой тогда уже бывший испарился, а родители так и не узнали. Никто не знает, кроме меня и него, — он поднимает глаза на Тэхёна, встречая его взгляд. — И тебя.       Тэхён не отвечает ему, просто смотрит со всё тем же сочувствием и неверием, но не Чонгуку, нет. Наверняка он не верит в то, что кто-то на самом деле может быть способен на столь подлую манипуляцию доверчивым, невинным сердцем. Только Чонгук уже прошёл все кровящие своей болезненностью стадии принятия и смирился с этой частью себя, которой всего лишь делится в желании найти успокоение. С задержкой, но лучше поздно, чем никогда.       Он не знает, примет ли его таким Тэхён. Чонгук боялся признаться именно поэтому. Эта неизвестность, эхом разносящая осколки его существа от забросавших судьбой камней, отравляет сильнее, нежели воспоминания о каждой из нанесённых ему ран.       Чонгук не может отвести от хранящего молчание Тэхёна глаз и порывисто оборачивается ему навстречу, в погоне за впившимся в сердце крючком, вопреки стыду и страху тянущим его ближе к этому человеку. — Прости меня, пожалуйста, за то, что я соврал и скрыл от тебя всё это, — он обегает отчаянным взглядом лицо Тэхёна и сглатывает, заламывая пальцы. — Мне хотелось... хотелось сделать всё правильно. У меня забрали мой первый раз, и я хотел притвориться, что могу разделить его с тобой, будто ничего и не было, — всхлип подбирается к стиснутому горлу, побуждая опустить увлажнившиеся глаза следом за сорвавшейся с ресниц первой каплей. — Будто я был чист.       Он знает, что это неправильно — думать, что эти отношения запятнали его, испачкали его тело. Чонгук не был невинен, не так, как пытался убедить их обоих, и чувство стыда мешает дышать и омывает трёхкратно в лице устремлённых на него карих глаз.       Касание до его плеча срывает вторую слезинку с дрожащих ресниц, и за ней слетает ещё и ещё, находя свой петляющий путь в горле куртки Тэхёна. Чонгук вцепляется в него дрожащими пальцами, подаваясь навстречу и теряя весь свой контур в порыве оказаться как можно ближе к Тэхёну. Пальцы путаются в его волосах, прижимая к тёплой груди, и Чонгук жадно втягивает это тепло, заполняя им оставшуюся вслед за пророненными признаниями пустоту.       Рычаг переключения передач больно впивается ему в бок, но он не обращает на это внимания, опуская голову на плечо Тэхёна и дрожаще выдыхая. Ресницы слипаются от слёз, и он силой промаргивается и протирает глаза рукавом своего пуховика, пока его подбородок не поддевают. Тэхён ловит слёзы с его лица и вбирает заплаканные покрасневшие глаза и дрожащие губы, к которым следом прижимается поцелуем.       Чонгук не закрывает веки, из-под ресниц смотря на то, как Тэхён зажмуривается, хмуря брови, стоит их губам соприкоснуться. Словно он может почувствовать на вкус каждое произнесённое Чонгуком слово, и ему вровень горько от того, как же много тому пришлось утаивать из страха быть отвергнутым за свою правду.       Их пальцы переплетаются поверх колен Чонгука, стоит Тэхёну отстраниться. Свободная ладонь старшего накрывает его скулу, проводя по раскрасневшейся, исчерченной влажными дорожками щеке. Чонгук сдерживает порыв зажмуриться и смотрит на Тэхёна в ответ, с затаённым дыханием наблюдая за тем, как сменяется сострадание на его лице на что-то более смиренное и в то же время решительное.       Поцелуй всё ещё греет помнящие его губы, но он не даёт себе полагаться на призрак безмолвного принятия, пока не услышит Тэхёна в ответ.       Взгляд затопившихся хмурой серьёзностью глаз падает на их руки, туда, где подушечка большого пальца Тэхёна поглаживает тыльную сторону ладони Чонгука. Тот тоже опускает свой взор, наблюдая за нежным касанием, и обхватывает их руки второй ладонью, цепляясь за тепло Тэхёна как за якорь.       Это оказывается лучшим для него решением, когда Тэхён наконец начинает говорить. — Это не должно стать открытием, но... В ту ночь, когда вы с Хосоком пошли на вечеринку, тебя накачали, — говорит он тихим, отдающим хрипотцой голосом. Ни одно слово не удивляет, привнося на свет то, что Чонгук упрямо задавливал, но он всё равно напрягается, пытаясь понять, к чему это ведёт. — Меня не было в городе, и об этом знали.       На мгновение взгляд Тэхёна поднимается с их рук к лицу Чонгука, обжигая укрытую волосами скулу там, где только что мягко касалась ладонь. — Помнишь того парня, который был там, когда я забрал тебя? — он дожидается кивка от мимолётно нахмурившегося в попытке разобрать смутные воспоминания с той ночи Чонгука, прежде чем надрывно выдохнуть и откинуться на сиденье. — Это был он, и он не ожидал, что я вернусь так быстро, — качая головой, он закрывает глаза и вжимается ей в кресло, по инерции сжимая и руку Чонгука в своей. — Я тогда не ездил к семье. Я избавлялся от остатков валиума и винта, который они попросили передержать у нас с Чимином, а я был достаточно глупым, чтобы согласиться.       Чонгук молча смотрит на то, как Тэхён умещает в слова всё то, что он пробовал выявлять последние месяцы, с самого начала их отношений. У него были свои догадки, но они отказывались сходиться друг с другом красными нитями, которые Чонгук напрасно пытался натянуть в желании сложить полную картину.       Он просто не думал, что всё настолько запутано. И что Тэхён имел к этому прямое отношение. Всё это время.       То, как раздражённо Тэхён выдыхает, кажется, выплёскивая копившееся в нём негодование в слова, показывает, что ему самому не нравится мысль об этом. — Они хотели проучить меня, я, блять, не знаю, это… — он сжимает пальцы Чонгука в своих, устремляя туда мимолётный взгляд, прежде чем поднять его и встретить уже смотрящие на него глаза. — Они делали так со всеми, подсаживали и собирали компромат, чтобы позже заставлять возвращаться и платить им. Так же, как делал твой бывший с тобой.       Чонгук со свистом вдыхает, ёрзая в словно ставшем теснее сиденье. Хочется потянуться и протереть щёки внутренней стороной запястья, пусть на них больше не осталось слёз.       Тэхён, должно быть, замечает его заминку и слабо заламывает брови, прежде чем отвести взгляд за верхний ободок руля. — Когда я забрал тебя с той тусовки, он взбесился и начал названивать и требовать, чтобы я «завершил начатое», — он показывает кавычки пальцами и закатывает глаза, качая головой, — и тогда они оставят нас в покое, хотя тот сбыт должен был стать последним моим одолжением. Тогда я на секунду правда подумал, что если не сделаю этого, то они доберутся до тебя снова, когда я уже не успею.       Их глаза встречаются снова, когда Тэхён поворачивает голову и смотрит на притихшего, борющегося с желанием сжаться Чонгука. — Я должен был предоставить доказательства, что мы переспали в ту ночь, Чонгук.       Его голос тихий, серьёзный, но слух оглушает, звоном отдаваясь в тишине машины. Чонгук не сводит глаз с его лица, будто окунётся с головой в клокот своего сердца, если потеряет Тэхёна из вида даже на мгновение. Тот, кажется, думает то же самое, когда вздыхает и встряхивает рукой, в которой держит его. — Но я не смог. Ты был не в состоянии, чтобы осознавать, что хотел секса не по своему желанию, а по реакции твоего тела на наркотик и алкоголь, и я… — он вновь качает головой, уже решительнее. — Я бы не поступил так с тобой. Ни за что.       Тэхён проводит подушечкой пальца по костяшкам, выводя одному ему известный рисунок невидимыми линиями поверх бледной кожи. Чонгуку кажется, что его дыхание рикошетит от усеянных инеем окон, но на деле он едва ли издаёт звук поверх выдоха, который выпускает следом за тяжело поднявшейся грудью Тэхёна. — Я не знал, Чонгук. Если бы я поддался этому страху и пошёл у них на поводу…       Чонгук свешивает голову и зажмуривается, бессознательно пододвигаясь ближе к панели передач и накрывая предплечье Тэхёна рукой, которой прежде обхватывал их ладони. Всё в парне рядом с ним кричит сожалением и злостью на то, что он позволил этому зайти так далеко и едва не подвёл Чонгука к тому, от чего тот с таким трудом сбежал.       Если бы Чонгук только рассказал ему раньше... Этого всего можно было бы избежать. Даже близко не подбираться к шагу, который Тэхён бы не сделал и так. Уже поздно жалеть об этом, но Чонгук всё равно не может совладать с пугающим осознанием того, что всё это время происходило под самым его носом. — Почему они прицепились к тебе... — находит он свой голос, сводя брови к переносице, прежде чем задать вопрос, который гложил его ещё с той тусовки, куда его в начале учебного года пригласил Чимин: — Богом же тоже к этому причастен, да?       Тэхён кивает, не упуская лишней секунды на раздумье. — Он это всё и затеял, — подтверждает он догадки Чонгука, сложившиеся из мимолётных пересечений с парнем. — Он уже толкал, когда я поступил сюда. Может, это безбашенность или юношеский максимализм, но мне искренне было интересно. Я попросил его, и он дал мне попробовать. Бесплатно, в честь знакомства.       Тэхён щёлкает языком, опуская голову на своё плечо и дёргая подбородком в явном осуждении прошлого себя. — Тогда я думал, как щедро это было с его стороны, но мне следовало догадаться, что ничего в жизни не бывает просто так и вскоре мне придётся заплатить гораздо большим, чем пара купюр.       Уголки его губ растягиваются в безрадостной усмешке, когда он закрывает глаза и набирает воздуха, прежде чем продолжить. Его рука ни на мгновение не перестаёт поглаживать ладонь Чонгука. — У Чимина не ушло много времени, чтобы узнать об этом. Он устроил мне взбучку, но мне было всё равно, — замолкая на протяжённое мгновение, Тэхён напрягает челюсть. — Я не горжусь этим, но я предложил ему попробовать, раз ему так неймётся. Я был в угаре, и тогда шла первая наша сессия, и Чимин буквально вибрировал от того, как сильно он стрессовал, и я сказал, что ему нужно расслабиться. И он согласился.       Чонгук вспоминает разговор, завязавшийся между ним и Чимином в ту ночь, когда Тэхён внепланово уехал. Как оказалось, избавиться от передержанного у него товара. Чимин тогда сказал, что тоже был связан со всем этим, как и Тэхён, но Чонгуку стоит спросить у своего парня напрямую, чтобы получить полную картину, которую Чимин ненамеренно не сможет исказить.       В том, как старший делился этими поверхностными суждениями, не чувствовалось злости или обиды. Возможно, Чимин принял и отпустил это так же, как когда-то принял случившееся с ним по глупой неудачливости Чонгук.       Он и подумать не мог, что всех их связывает одно и то же ужасное, тёмное, пагубное прошлое, отравленное не той дверью, в которую все они по воле случая постучались. Только по разным причинам.       Смирение, что плещется в глазах Тэхёна, когда он поворачивается к Чонгуку и накрывает вторую его руку, всё это время покоившуюся поверх предплечья старшего, отдаёт горчащим послевкусием. — Он подсел сильнее меня. У меня так и не выработалась зависимость, я прошёлся по поверхности, всего по чуть-чуть, ничего тяжёлого, но Чимин... Когда я понял, насколько далеко всё зашло, выхода почти не осталось. Тогда же он встретил Юнги, — улыбка, что мельком показывается на губах Тэхёна, на этот раз кажется искренней, но её быстро стирает суровость слов, продолжающих скапливаться на кончике языка. — Мы вытащили его, — говорит Тэхён негромко, но ощутимо. — Чимин тогда проклинал меня за то, что я встал между ним и Богомом, и грозился разорвать нашу дружбу, но я больше так не мог. Богом согласился оставить его в покое и лишиться постоянного притока денег, если эти деньги буду обеспечивать ему я. Но я также не хотел подсаживаться сильнее, и поэтому мне оставалось привести кого-то, кто смог бы подменить кошелёк Чимина.       Он опускает вторую руку на низ руля, слабо вцепляясь пальцами в обивку. Чонгук запоздало замечает, что они дрожат. — Одного человека быстро стало недостаточно, — признаётся Тэхён с тяжёлым вздохом. — Богом не был единственным в их компании, и со временем она всё больше обрастала жадными до наживы людьми, которые просили ещё.       Чонгук кусает губы, сильнее сжимая предплечье Тэхёна, за что его руку благодарно сжимают в ответ. — Я никогда никого не принуждал. Люди приходили ко мне сами, зная о том, что когда-то я принимал, а значит знаю, где достать ещё. Я искренне верил, что каждый сам совершает этот выбор, так же, как когда-то совершил его я. «Если я не дам им то, что они просят, они просто пойдут искать где-то ещё», знаешь? — он грустно усмехается. — Но сейчас я понимаю, что никто не осознаёт в полной мере, какие последствия этот выбор за собой несёт. Будь то желание просто поэкспериментировать, заглушить свою боль, попробовать за компанию… Я своими глазами видел, к чему это приводит. К чему это едва не привело близких мне людей.       Он устремляет взгляд на набережную, на проносящиеся мимо машины, и долгое мгновение молчит. Чонгук не перебивает и не наседает, храня молчание и позволяя выговориться так же, как Тэхён позволил ему. — Поэтому я бросил и больше не хочу иметь ничего общего с этими людьми.       Их глаза встречаются уже в который раз, но сейчас ни в одном из взглядов не заметно преград. Только безупречная в своей искренности обнажённость, ищущая своё пристанище.       Тэхён переворачивает свою ладонь, что держала руку Чонгука всё это время, и привлекает его ближе, чтобы прижаться губами там, где всё это время гладил неосознанным желанием касаться и чувствовать его рядом. — Прости меня, что я не рассказал тебе сразу. Когда мы познакомились, я и не думал о том, что смогу так скоро соскочить, да и что у нас с тобой всё будет настолько серьёзно, — он прижимается щекой к их рукам, находя успокоение в телесном контакте. В заверении, что Чонгук здесь, с ним. Мимолётно улыбается его словам, потому что не может с ними не согласиться. — Всё так завязалось, что я просто не знал, как поднять эту тему, учитывая, как негативно ты реагировал на любое упоминание веществ. И теперь я знаю, почему.       Тэхён тихо выдыхает и напрягает челюсть, прежде чем вжаться лбом в тыльную сторону его ладони. — Мне важнее было спасти себя и отгородить от них Чимина. А потом… Потом случился ты.       Это порушило все планы обоих. Встреча, в которой Чонгук находит всё больше невероятного совпадения и в то же время предначертанности с каждым проходящим мимо днём. Промолвленные в уединении салона слова только убеждают его в судьбоносности их знакомства.       Две стороны одного целого. Люди, которых проучил собственный выбор. Они словно встретились для того, чтобы преподать друг другу урок — о том, как важно слушать не только себя, но и тех, кому ты дорог, потому что иногда они могут помочь так, как ты не способен в молчаливом одиночестве помочь сам себе.       Урок о любви, вопреки страху, боли и прошлому опыту, который прежде отравлял их жизни, пока они не позволили себе выскользнуть из его оков навстречу друг другу. — Я должен признаться тебе ещё кое в чём.       Тэхён вопросительно хмыкает, когда поднимает на него свои глаза. Они придают Чонгуку смелости. — Я был там в ночь, когда у Лисы случился передоз. Когда я сказал тебе и остальным, что был с братом, — тихо говорит он. — Пойти туда было большой ошибкой… Я просто хотел забыться. Но на утро, когда я осознал, что произошло, мне стало очень стыдно, и я солгал, чтобы не расстраивать вас всех сильнее. Не расстраивать тебя.       Он мечется между глазами Тэхёна, которые смотрят на него, прежде чем парень опускает веки и выдыхает. Слабый поток воздуха касается губ Чонгука, которые следом ласкает такой же негромкий ответ. — Я знаю, что ты там был, — прижавшись губами к ладони юноши, он прячет в ней свой голос. — Спасибо, что рассказал мне сам.       Чонгук чувствует, как начинает дышать глубже, увереннее. Его вторая рука накрывает лицо Тэхёна и зачёсывает волосы ему за ухо, когда он наклоняется, чтобы встретить поднявшийся к нему ответно взгляд. — Когда ты в последний раз принимал?       Тэхён не пугается вопроса и не замыкается, когда Чонгук спрашивает то, что напросилось само после произнесённых старшим слов. Ему важен ответ так же, как важно доверие, которое Тэхён ему показал, не постеснявшись признаться в том, что могло бы Чонгука оттолкнуть.       В особенности после того, в чём он признался сам.       Сделать этот шаг навстречу и выложить на стол все свои карты Тэхёну, должно быть, было не менее тяжело, чем ему самому. — Больше полугода назад, — отвечает парень, возвращая их руки Чонгуку на колени, и наклоняет голову, заглядывая в его окрасившиеся облегчением глаза. Значит, последний раз был ещё до того, как они познакомились. — Ты? — На той вечеринке, — без гордости, но честно отвечает Чонгук, но спохватывается, понимая, что за время учёбы был на трёх разных и только на двух из них наткнулся на то, чего хотел всеми силами избежать. — Когда я якобы был с хёном. Но… — Это было не по твоему желанию, я знаю.       Чонгук посылает Тэхёну улыбку, чувствуя себя чуточку легче. Он пока ещё не может осознать, что они только что выложили друг другу свои души на протянутой ладони. Возможно, шок настигнет его чуть позже, как и чувство лёгкости, которое он так хотел испытать, когда наконец признается Тэхёну во всём.       Сейчас Чонгук, поверх всего остального, чувствует благодарность. Благодарность и тихую уверенность в том, что после всего, через что они прошли, даже не надеясь найти успокоение от признания в своих болях и ошибках, единственный путь — это вверх.       Тэхён наверняка думает о том же, когда Чонгук косится на него и замечает, как разгладилась складка между его бровями и как уголки губ больше не кажутся опущенными весом взгромоздившегося на их плечах груза.       Тэхён нарушает тишину до того, как Чонгук может сказать что-то ещё и задать вопросы, которые продолжают накапливаться в нём теперь, когда они открылись друг другу. — Сейчас всё очень напряжённо, — признаётся он со вздохом, не сводя с Чонгука глаз. — Из-за проёба с Лисой всё встало, все в панике и отмалчиваются, но это напоминает затишье перед бурей. Я не знаю, что будет дальше, накроют ли всё это дело, но… я рад, что наконец поделился этим с тобой.       Они улыбаются друг другу, когда Чонгук одобряюще сжимает руку Тэхёна в своей и подаётся ближе к нему, закидывая одну из ног на сиденье, чтобы иметь возможность потянуться к парню при первой возможности.       Только тёплая улыбка сползает с лица Тэхёна, пока тот пробегается по нему вдруг ставшим пасмурным взглядом. Когда он подаёт голос, в нём больше не мелькает беспечная искра. — Я пойму, если ты... — он вглядывается в следом перенявшие его смуту глаза. — Если то, что ты услышал, тебя не устраивает и ты не захочешь продолжать эти отношения. Мы не построили их на доверии и оба за это поплатились, но... — сглатывая, Тэхён поджимает губы, и обнажённость его голоса берёт мурашками, когда он возобновляет речь. — Если ещё не поздно, я бы хотел заменить наш фундамент на что-то более прочное и открытое друг другу.       Чонгук чувствует, как всё это время хранимые им в потаённых уголках души слёзы пробиваются на свет, вопреки его выдержке. Он опускает голову, в инстинктивном порыве укрыться от заботливых, исполненных тягой надежды глаз, и гулко шмыгает носом. Всё это кажется слишком — слишком открыто, доверительно, оголённо, — чтобы принять в одночасье, и пусть Чонгук ждал именно этих слов, молился, чтобы их разговор не окончился расставанием, ему всё ещё трудно это осознать.       Близость Тэхёна помогает. Парень ловит его взгляд, когда наклоняется через коробку передач и берёт его руки в свои, смотря так откровенно и просяще, что Чонгук не может дышать. Не может отвести от него глаз. — Я не буду судить твоё прошлое и твои поступки. Я и сам далеко не святой, — настаивает Тэхён. Он сжимает его руки сильнее, когда Чонгук сипло всхлипывает и заламывает брови, и поддевает его лицо, чтобы коснуться кончика его носа своим. — Но мне всё равно, что я у тебя не первый, Чонгук. Я хочу быть последним.       Прикрывая веки, юноша льнёт навстречу Тэхёну, ловит его тихий выдох губами подобно эфемерному поцелую. Слёзы сверкают в уголках его глаз, скапливаясь на дрожащих ресницах, но Чонгук не уделяет им ни мгновения своего внимания, концентрируясь на близости Тэхёна и теплоте его кожи. — Ты всё делал хорошо, с самого начала, — шепчет он, выпуская в жалкое пространство между ними трепет своего сердца. — Я не хочу, чтобы между нами что-то изменилось после того, как... Как ты узнал о моём прошлом опыте. Пожалуйста, Тэ.       Он позволяет Тэхёну словить слезинку губами и накрывает его запястье, так бережно держащее его лицо. — Я не позволю ему испортить ещё одни мои отношения. Я уже отпустил многое из того, что рассказал. Прошло достаточно времени, чтобы боль притупилась, и я... наблюдаюсь у психолога, с недавнего времени, чтобы проработать оставшиеся со мной страхи, — говорит он уже твёрже, с решительностью, которая возвращается к нему вместе с осознанием, что ничего ещё не разрушено. — Но я не хочу, чтобы они сказались на нас больше, чем оно уже случилось.       Их глаза встречаются, и они так близко, что Чонгук может сосчитать каждую ресницу в обращённых к нему с не иссякшей ни на каплю нежностью глазах. Он видит в Тэхёне искренность, уверенность и опору, в надёжности и преданности которой убедился ещё сильней.       Чонгук в нём видит себя. Такого же тянущегося навстречу, вопреки страху и стыду собственного прошлого, которое едва не разрушило всё то, что они так кропотливо строили вокруг себя долгие годы. — Ты хорошо любил меня, всё это время, Тэ, — в каждом слове чистосердечная искренность. Чонгук подаётся ближе, притираясь к скуле Тэхёна и мягко касаясь родинки, что спряталась под одним из смотрящих на него так же влажно глаз. — Ты любил меня именно так, как мне это было нужно. Не относись ко мне по-другому теперь, прошу тебя.       Губы Тэхёна бальзамом ложатся там, где кожу в который раз исчертили влажные дорожки соли. Он держит Чонгука так крепко, но с такой бережной осторожностью, что тот может только глубоко размеренно дышать, чтобы не развалиться в его ладонях на мелкие кусочки.       Кивка, который Тэхён ему дарует, достаточно, чтобы удержать Чонгука единым целым. — Хорошо. Но ты должен пообещать мне, что скажешь, если я сделаю что-то не так. Не молчи и не проглатывай ничего, что тебе не нравится, — просит Тэхён, обхватывая его щёки сильнее и уверенно смотря в неотрывно вбирающие его влажные глаза. — Я клянусь, меня сильнее обидит то, что ты сделаешь себе больно ради того, чтобы угодить мне, чем если ты скажешь, что тебе не понравилось что-либо, что я сделал или сказал. Будь со мной честен.       Хватка на его скулах позволяет кивнуть в неоспоримом согласии. Чонгук на мгновение закрывает глаза, чтобы вдохнуть полной грудью, и когда открывает их, то выпускает наружу то, что не давало ему покоя, даже если сам он не смел надеяться, что найдёт в себе силы озвучить эти мысли Тэхёну. — Ты как-то сказал, мне и Чимину, что... Это выбор каждого, — тихо говорит он, вспоминая их разговор после тренировки, с которой Тэхён их забрал, и качает головой. — Но это не так. Я не выбирал. Выбрали за меня, пока у меня не осталось других вариантов, кроме как подхватить этот выбор и сделать его основой моего существования. Многие другие также делают это вынужденно, потому что думают, что у них нет другого выхода... Это совсем не так просто.       Его голос дрожит, но Чонгук не сомневается ни в одном слове, которое его покидает. Он слышит себя, и он хочет, чтобы Тэхён тоже его услышал, но, кажется, этого и не требуется.       Тэхён не пытается ему возразить. В нём нет ни намёка на несогласие или сопротивление. — Я понимаю это, сейчас, — признаётся он также тихо, опуская глаза на их колени, и повержено пожимает плечами. — Наверное, так мне было легче оправдать то, что я делал. Если я притворюсь, что люди приходят ко мне сами, то это снимет с меня любую ответственность, но я тоже виноват.       Тэхён прижимается лбом к его и касается уголка его губ своими, оставляя там едва ощутимый в своей сокрушительности поцелуй и пряча терзавшие его слова в лишённой родной ей улыбки ямочке. — Я виноват и в том, что подпустил их к тебе. — Ты не знал, что они попытаются отплатить тебе через меня, — возражает ему Чонгук.       Каждая вечеринка, каждое послевкусие после этих срывов и походов туда, где ему вообще не следовало оказываться... Врученные ему по секрету таблетки. Всё это обретает смысл, и Чонгук отчасти жалеет, что больше не пребывает в неведении, потому что осознание собственной уязвимости охватывает парализующим облегчением.       Сколько раз он был близок и сколько раз ускользал, сам того не осознавая. — Но мне следовало догадаться, — бормочет Тэхён в его губы, задерживаясь так на мгновение, прежде чем чуть отстраниться и вновь найти взгляд Чонгука своим. — Я больше не подвергну тебя такой опасности, хорошо? Сейчас все залегли на дно. Расследование пока не вышло на нужный след, и все, кого они опрашивали, молчат и отказываются тыкать пальцем. Я не знаю, к чему это в итоге приведёт, но... Я не позволю тебе погрязнуть во всём этом сильней, чем уже это допустил.       Их пальцы переплетаются вновь, и в этот раз Чонгук не чувствует дрожи. Он чувствует себя легче, чем за очень долгое время, даже если ему и потребуется мгновение на то, чтобы окончательно свыкнуться с прозвучавшим между ними.       Тэхён выложил перед ним всё, о чём он просил, и даже больше. Он не утаил ни слова, как бы невыгодно это ни окрашивало его прошлые поступки. Честность и осознание собственных ошибок — это первый, самый важный шаг на пути к исцелению, и они сделали его бок о бок.       Только Чонгука всё ещё гложет один вопрос. — Я могу спросить кое-что ещё? — уточняет он, порывисто смотря на Тэхёна. Тот кивает и дёргает уголок губ в согласной улыбке. — Конечно. Что такое?       Он мечется взглядом по лицу Тэхёна, в котором больше не видит былого напряжения. Только ту же свободу, что окутывает и его вместо оков хранимых им тайн. — Вы с братом не общаетесь из-за твоего употребления?       Во взгляде Тэхёна мелькает что-то очень похожее на неприятное удивление, прежде чем он отводит глаза. Чонгук борется с желанием попросить прощения за то, что задал столь личный и прямой вопрос, но Тэхён дал ему зелёный свет. Он хочет узнать, пока тон разговора тому ещё располагает. — Да, — помедлив мгновение, соглашается Тэхён. — Он узнал, почти сразу же, чёрт знает, как. Может, потому что это у него в дипломе и в чёртовой крови — уметь раздевать людей до костей и обгладывать их.       В словах ощутимо раздражение, но оно не оголённое, отдающее свежестью. Тэхён, кажется, давно принял то, что между ними произошло, судя по грусти в его едва уловимо смутившихся чертах. — Конечно, он не был в восторге, когда узнал. Мы всегда сталкивались друг с другом, даже по мелочам, и это не стало исключением, — он осаждёно пожимает плечами. — Я никогда не был идеальным ребёнком, я это признаю. Я любил лезть на рожон забавы ради, весь подростковый возраст у меня как будто отсутствовал инстинкт самосохранения. Родители настрадались со мной в своё время, но... я так и не понял, что именно сделал, чтобы он так меня невзлюбил.       Чонгук сдерживает порыв протянуть руку и разгладить хмурые морщинки, собравшиеся в уголках притупленных глаз. Его сердце сжимается от осознания, что далеко не всем семья даётся легко, и, быть может, ему стоит быть более благодарным за то, что его эта участь обошла стороной.       Он не знает, где бы был сейчас без Чонхёна, но, в то же время, отношения с братом должны были преподать Тэхёну свой, не менее важный урок. — Мы поссорились, очень сильно, когда он узнал, в какую компанию я затесался, — добавляет парень, уже спокойнее, чем мгновением ранее. — Он рассказал нашим родителям очень искажённую версию того, что нас на самом деле связывало, и с тех пор мои с ними отношения очень натянутые. Я бы очень хотел это исправить и объясниться, но я просто не знаю, как перекрыть то, что наплёл им мой брат. Стоит ли вообще пытаться.       Чонгук не знает, как бы сам поступил на месте Тэхёна. Он любит своих родителей до безумия, но в то же время не может доверить им очень важную часть того, что некогда случилось с их ребёнком прямо под их носом. С каждым проносящимся мимо годом признание всё продолжает терять свой смысл. Это пережиток прошлого, который больше не делает ему больно, почти нет. Больнее сделает его раскопка и реакция родителей, узнай они, что Чонгук когда-то не пошёл за поддержкой и помощью к ним.       В то же время, это семья. Люди, которые должны понимать и принимать тебя даже с твоими демонами. Особенно если они не знают полной картины, в которой совсем не так много тёмных красок, как по нашёптанным им додумкам.       Чонгук, однако, не хочет навязывать Тэхёну решение, которое когда-то не смог принять сам. Он знает, как тяжело найти в себе силы и на самом деле озвучить скопившиеся в груди страхи тем, кто о них может даже не догадываться. Потому он лишь ближе подаётся к нему и целует вверенную ему в объятия руку. — Если ты когда-нибудь соберёшься с мыслями и решишься, то я тебя поддержу, — заверяет Чонгук и украдкой смотрит на обернувшегося к нему Тэхёна, позволяя улыбке мелькнуть в своих глазах. — Спасибо, что первым ты доверился мне. — Спасибо, что позволил мне это сделать, — шепчет Тэхён в ответ и находит его губы в поцелуе, бормоча совсем тихо, но оттого не менее искренне: — Я не предам твоё доверие.       Для Чонгука это обещание значит не меньше, чем признание в любви.       Если он и позволяет паре запоздалых слезинок сорваться вниз по своим щекам, то подавшиеся к нему нежные губы сцеловывают каждую до того, как их может увидеть кто-то помимо Тэхёна. Того, перед кем Чонгуку больше не страшно показывать свою уязвимость. Не когда ему явили то же в ответ.       Зефирки забытыми остаются на поверхности остывшего какао, когда они покидают машину и наконец ступают навстречу прохладному январскому дню, отдающему близостью шумящей рядом реки. Вдох, который Чонгук делает, прежде чем улыбнуться взявшему его за руку Тэхёну, кажется самым уверенным и глубоким из всех, что он делал за последние пару лет.

***

— Подождёшь меня?       Чонгук проскальзывает в комнату, приложив карту к замку и дождавшись тихого щелчка. После прогулки по набережной они заехали в его общежитие, чтобы он мог захватить пару вещей и подарок Тэхёна, который всё никак не может ему передать.       Быстрый взгляд на вторую постель подсказывает, что Джехёна нет дома. Чонгук смутно помнит, что сегодня ближе к вечеру у его соседа должен был быть экзамен. Он мысленно отмечает себе написать парню и спросить об оценке и залезает в шкаф, где хочет выцепить нужные ему вещи.       Тэхён остаётся в дверях, прислоняясь плечом к косяку и вбирая комнату мимолётным взглядом. Здесь относительно чисто, что превосходит ожидания — комната двух парней, да ещё и студентов, как правило, выглядит совсем по-другому. Чонгук, однако, следит за порядком даже в их с Чимином квартире, так что Тэхён ни на мгновение не сомневался в чужой чистоплотности. — Привет.       Шаги из-за спины застают Чонгука врасплох. Оборачиваясь через плечо на голос обронившего приветствие Тэхёна, он встречается лицом к лицу с его причиной. Джехён проходит в комнату мимо пропустившего его Тэхёна и бросает на них взгляды, в которых читается неподдельное замешательство. Его глаза продолжают скашиваться на Тэхёна, который рассматривает объявившегося соседа долгое мгновение, прежде чем вернуть своё внимание возобновившему сборы Чонгуку. — Меня не будет пару дней, — предупреждает Чонгук, подтверждая очевидное. Они с Джехёном так и не узнали друг друга достаточно близко, чтобы обмениваться планами, но парень должен сложить два и два и сопоставить человека, у которого Чонгук постоянно пропадает, и мелькающее в их дверях лицо.       Джехён не задаёт вопросов, но в нём ощутим молчаливый дискомфорт, пока он разбирает рюкзак. Тэхён не выглядит застигнутым врасплох от объявившегося соседа своего парня и продолжает расслабленно дожидаться его, в то время как Чонгук застёгивает сумку, в которую суетливо протащил обёрнутый подарок, пока взгляд Тэхёна блуждал по новому лицу. — Удачи тебе на экзамене сегодня.       Джехён улыбается в сдержанной благодарности, когда их взгляды встречаются на пороге. Чонгук машет ему рукой, которую следом вкладывает в ладонь дождавшегося его Тэхёна, и он тоже прощается с сожителем Чонгука, прежде чем тот закрывает за ними дверь. — Немногословный у тебя сосед.       Улыбаясь брошенному комментарию, Чонгук пожимает плечом и по-детски размахивает их руками, пока они спускаются по лестнице. — Мы оба такие. Поэтому нам вместе хорошо и живётся.       Тэхён хмыкает, и когда Чонгук оглядывается на него, то замечает поднятую бровь парня, в котором очевидна дразнящая усмешка. — Может, мне тогда не рушить вашу домашнюю идиллию? — уточняет он с напускной серьёзностью в голосе.       Чонгук пихает его плечом в отместку за шуточную ревность и тут же прижимается вплотную, чтобы обвить предплечье Тэхёна и опустить голову ему на плечо, пряча в нём шёпот улыбки. — Ты от меня теперь не отделаешься.       Поцелуй, оставленный Тэхёном на его макушке, наполняет теплом так же сладостно, как и заботливо надетая на него следом шапка.       Телефон Чонгука вибрирует уведомлением, но он убирает его в карман сумки, которую скидывает у подножья кровати, стоит им добраться до спальни Тэхёна. Старший исчезает на кухне, чтобы прошерстить полки и холодильник и в конечном счёте решить заказать доставку. Чонгук пользуется мгновением, чтобы разобрать взятую им одежду и скинуть уличную в корзину для стирки, которую планирует запустить этим вечером.       Это невольно вызывает улыбку, как за каких-то несколько месяцев он уже настолько обжился в квартире Тэхёна и Чимина, что спокойно готовит и стирает так, будто живёт здесь сам.       Скажи ему кто в день, когда он впервые переступил этот порог, что так скоро это место станет для него вторым домом, Чонгук бы покрутил пальцем у виска и усмехнулся в грустном неверии. Сейчас же эта мысль искренней в своём счастье улыбкой прокрадывается ему на лицо. — Что такое?       Он не вздрагивает, когда руки Тэхёна со спины обвивают его талию, а подбородок ложится на укрытое чужой толстовкой плечо. Тэхён не мог не заметить его молчаливую улыбку, когда вернулся в комнату, а Чонгуку и не нужно объяснять.       Подхватывая оставленный на краю постели подарок, он оборачивается в объятиях Тэхёна и встречает его любопытный взгляд, упавший на блестящую упаковку в руках Чонгука. Тот всё ещё улыбается, но сейчас в его улыбке уловимо смущение. — Ты знаешь, как сильно я восхищаюсь тем, как ты рисуешь, — шепчет он, держа глаза на обёртке, которую бережно заклеивал в приглушённом свете ночника, думая об улыбке, которая окрасит лицо Тэхёна при открытии подарка. Чонгук правда много мыслей вложил в то, чтобы вручить ему что-то значимое. Что-то, что Тэхён всегда сможет держать при себе.       Напоминание о Чонгуке сродни тому, что тот хранит своей кожей — рисунок Тэхёна, выполненный алыми чернилами на его предплечье. — Твой блокнот почти закончился, так что... — он кивает на покоящуюся на рабочем столе тетрадь с бугрящимися листами и протёртым корешком. Тэхён носит её с собой буквально везде, отражение своей души на изрисованных и исписанных страницах, которые он, не постеснявшись, показал Чонгуку, поскольку многое на них вдохновлено именно им. Чувствуя, как саднит щёки от всё той же смущённой, затаённой улыбки, Чонгук наконец поднимает глаза к уже смотрящему на него Тэхёну и протягивает ему подарок. — Я хотел подарить что-то, что позволило бы тебе творить ещё больше.       Пальцы осторожно подцепляют красивую обёрточную плёнку и с каждым бережным движением обнажают матовую кожу, отдающую глубоким, кажущимся дорогим даже со стороны чёрным. Чонгук когда-то и сам откладывал на альбомы с самой качественной бумагой, которую его семья могла позволить, и наведывался в книжный магазин неподалёку от школы после уроков в надежде выловить тиражи, которые расходились слишком быстро, чтобы успеть их поймать. Он помнит, с каким трепетом обращался с подаренным ему художественным набором, как везде таскал его с собой, пока танцы не заняли всё его свободное время и мысли. Ему знакомо благоговение, с которым Тэхён касается аккуратного корешка и мелькающей из страниц закладки, откладывая сдёрнутую подарочную упаковку на кровать.       На первой странице его встречает рисунок, который оставил там Чонгук. — С прошедшим Новым годом, Тэ.       Прошёптанные слова ловят наклонившиеся к нему губы, прежде чем Тэхён пробует их на вкус. Чонгук моментально льнёт навстречу, обхватывая его шею ласковыми ладонями, и всхлипывает в поцелуй, отдающий безмолвной в своей силе благодарностью.       Разворот тетради украшает портрет, который Чонгук кропотливо рисовал не одну ночь, комкая бессчётное количество черновиков, прежде чем перенёс понравившийся ему эскиз на хрустящую новизной бумагу. Портрет Тэхёна, погружённого в сон, пока Чонгук лежал рядышком и любовался, невесомо гладя изгиб скулы и губ и откладывая в мыслях каждую черту любимого лица.       Он с трудом контролирует свои эмоции, которые и без того скакали как бешеные ещё со вчерашнего вечера и только успели осесть на стенках открывшейся души, прежде чем разразиться исполненной любовью истерикой вновь. Чонгуку хочется заливисто, счастливо смеяться, и ему хочется улыбаться до ямочек на щеках, и хочется плакать, потому что чувства, которые он испытывает к этому человеку, не могут найти отклика ни в каких словах.       Разорванная подарочная упаковка шуршит, когда на неё опускаются сплетённые в долгом, плавном поцелуе тела, но ни один не обращает на это никакого внимания. Чонгук позволяет уложить себя на кровать, не отрываясь от губ Тэхёна, не выпуская его из своих рук, даже если в те и просачивается уже ставшая другом дрожь. На этот раз она вызвана не страхом, и не волнением, и даже не стыдом. Чонгук дрожит от того, как много чувствует сейчас и как хорошо ему здесь, в этих руках и объятиях, которые держат его так близко к вверенному ему сердцу, что Чонгук своей грудью ощущает его резонирующий стук.       Ему правда кажется, что остановись его собственное сердце в это мгновение, он бы умер самым счастливым человеком в этой вселенной.       Вселенная Чонгука плещется в нависших над ним глазах, в которых он видит отражение себя. Распластанного на постели, в обрамлении волос, которых Тэхён касается с неизменной нежностью, прежде чем пробежаться тем же касанием-пёрышком по губам, что только что целовал. Его взгляд следует за прикосновением, обводя зацелованные края, и касается тёмного пятнышка, так часто мелькающего на его рисунках в блокноте, которому Чонгук подарил замену.       Тягучий поцелуй забирает дыхание, стоит их губам соприкоснуться вновь. Только Чонгук не чувствует разгорающегося под кожей пламени, готовящегося смести всё на своём пути. В нём растекается сладкое томление, от которого кожу усыпают крапинки мурашек и дыхание учащается в груди, и ему хочется остаться так, с Тэхёном, и просто целовать его. Смаковать плавные, неспешные движения их губ, изводящие касания языка и влажные звуки, сотканные из обоюдной близости друг друга.       Где-то среди плавящих поцелуев с губ Тэхёна слетает стон, и Чонгук прячет эхо его удовольствия в своей груди, когда притягивает его ближе и прогибается навстречу в погоне за теплом. Он продолжает черпать это тепло, не в силах насытиться. С хлипким мычанием Чонгук льнёт ближе, путает пальцы в волосах Тэхёна и жадно вдыхает отголоски его одеколона и шампуня, которым пахнет и сам. Это наполняет таким оглушающим чувством собственной принадлежности, — неоспоримое доказательство того, что они отпечатались в жизнях друг друга, которые делят на двоих, — что он с трудом может уместить это в своей голове.       Где-то в глубине своей души Чонгук осознавал это и раньше, подсознанием вырисовал эту мысль на подкорке ещё в то мгновение, когда эскиз Тэхёна украсил его тело. Однако в полной мере она настигает его только сейчас, накрывая с головой и влажной улыбкой подбираясь к зацелованным губам.       Тэхён для него — тот самый. Спасение и самый главный урок в одном флаконе тёплых глаз и ладоней, которые способны удержать Чонгука целым и повести навстречу свету, от которого он прятался непозволительно долго.       Чонгука этот свет больше не ослепляет. Не когда он может укрыться от его лучей за плечами Тэхёна, ступившего с ним на этот путь рука в руке.       Их дыхание переплетается, когда Тэхён разрывает поцелуй и накрывает своим лбом его. Чонгук вбирает его, слегка раскрасневшегося, с растрёпанными им же волосами, прежде уложенными назад, и не может отвести взгляда, даже если у Тэхёна глаза и закрыты. Он будто впитывает Чонгука касаниями, оглаживая изгиб бедра и проводя по рёбрам, поверх которых оставляет свою ладонь. Там же, где бьётся его сердце.       Чонгук закрепляет перепись собственной души ещё одним поцелуем, прежде чем они могут погрязнуть в этой пучине с головой и забыть про всё, включая доставку заказанной Тэхёном еды и завтрашний экзамен, к которому старшему нужно выспаться.       Подарочная упаковка отправляется в мусорку, даже если Тэхён и настаивает на том, что это такая же часть подарка, как и блокнот, на который он сам уже давно положил глаз. Чонгук щипает его в бок за эти, по его мнению, показные выёживания и тут же рассыпается в задушенных извинениях, когда Тэхён отражает атаку запрещённым приёмом — ненавистной ему щекоткой.       К тому моменту, когда парень отправляется в душ, Чонгук, весь раскрасневшийся и с рваной отдышкой, улыбается до искр в сверкающих неохотным довольством глазах.       Взгляд цепляется за экран телефона, когда он достаёт его из сумки в порыве как можно скорее разобрать её и запихнуть под кровать до худших времён, то есть возвращения в общежитие. Имя соседа мелькает в кипе уведомлений, в отличии от человека, которого Чонгук молча заблокировал ещё по дороге из парка, и он заходит в переписку до того, как может себя остановить.       джехён [15:28]       чонгук...       я понимаю, что это не совсем мое дело       но ты же знаешь, что он напрямую замешан во всем?       То, что Джехён имеет в виду Тэхёна, не оставляет сомнений из-за времени отправки сообщений. Чонгук бросает взгляд на полоску света, простилающуюся из-под двери ванной, и набирает ответ.       чонгук [22:01]       мне казалось, мы условились на обоюдном молчании       Телефон отправляется на ночной режим, стоит галочке в углу отправленного сообщения показать, что оно было прочитано.       Тэхён выходит из запотевшей душевой кабинки как раз когда Чонгук стучится в ванную с корзиной белья в руках. У парня хватает совести встретить его уже одетым, не разжигая щёки Чонгука пуще поцелуев, которыми они обменялись ранее в сокрытии спальни. Глаза юноши всё равно задерживаются на стекающим по шее каплям воды и влажным волосам, которые до неприличия красиво расползаются змейками по смуглой распаренной коже.       Он сам уже успел переодеться в домашнее и загружает свою уличную одежду вместе со скопившейся у Тэхёна стиркой, прежде чем запустить машинку. Ещё одна галочка отмечает себя в эфемерном списке дел, и всё, что в нём остаётся, — это поесть и поскорее залезть под одеяло, в объятия Тэхёна, которые служат для него лучшим успокоением.       Только галочка у озвученных им при разговоре вопросов пока ещё выведена карандашом и не даёт покинуть ванную комнату, пока Тэхён заканчивает готовиться ко сну. Она въелась в его сознание плотоядным паразитом и плодилась в голове, пока Чонгук не перестал слышать что-либо, помимо неё, в тихом гуле стиральной машины. — Сколько их было?       Сколько людей обратились к тебе, не осознавая, что совершают?       Его голос отражается от кафельных плиток и оседает в отражении зеркала, в котором пересекаются их с Тэхёном глаза. Чонгуку не нужно пояснять вслух, о чём он спрашивает. По взгляду Тэхёна он видит, что тот понял, про что идёт речь. — Девять, включая Чимина.       Тэхён умывается и споласкивает лицо, прежде чем прервать шум льющейся воды поворотом крана. Он упирается в раковину, свешивая голову на долгое мгновение, словно она слишком тяжёлая, чтобы удержаться на его плечах.       Чонгуку знакомо это чувство. Должно быть, осознание сотворённого давило на Тэхёна невидимым ему грузом всё это время.       Это можно прочитать в его глазах, когда Тэхён наконец оборачивается к нему и, прислонившись поясницей к краю раковины, выдыхает с ощутимым смирением. — Последней была Лиса.