echoes of silence

      Сердце сводит хлёсткое чувство ностальгии, когда Чонгук переступает порог этой квартиры. Он не был здесь всего пару дней, за которые изводился телом и сердцем, подрывавшимся к этой самой двери. Чонгук упрямо сдерживался и черпал успокоение в сообщениях, извещавших о том, как проходит подготовка к последнему для Тэхёна экзамену.       По этой самой причине Тэхёна сейчас нет дома, но он пришёл сюда не по его просьбе. Обратись к нему Тэхён, Чонгук бы сорвался к нему навстречу в то же мгновение, однако сейчас его притянуло предложение Чимина заглянуть на чай.       Конечно же, встречают его не чаем, а пытливым взглядом хранящих переживание глаз.       Чонгук отводит свои слишком быстро, чтобы Чимин мог забраться ими в его истерзанную душу. — Выбирай, что будем смотреть.       Чонгук принимает пульт и пролистывает нетфликс, перебегая взглядом по пестрящим обложкам кино. Это отвлечёт внимание, вгонит в ложное ощущение комфорта. На мгновение даст перенестись в иной мир, где для него останутся лишь переживания за главных героев.       Он выбирает первую попавшуюся комедию, только бы укрыться от проницательно косящихся на него глаз.       Билет на завтрашний поезд покоится в телефоне, который Чонгук оставляет на кофейном столике, отключив звук. Он так ждал эту поездку, предвкушая мимолётный отдых и время с семьёй, но сейчас его гложут сомнения. Уезжать на столь тлетворной ноте Чонгуку не хочется, оставив между ними с Тэхёном ещё больше расстояния, и в сознании мерцает надежда дождаться его и поговорить.       Протянуть подобие оливковой ветви, обличённой в соскучившуюся до боли ладонь.       Полностью сконцентрироваться на кино не выходит, как бы Чонгук ни старался. Чимин время от времени бросает фразы, подчёркивая те или иные моменты идущего фильма, но он отзывается бездумным мычанием.       Считанные минуты назад Чонгук разошёлся с Намджуном, вытащившим его в любимую кофейню на территории готового вот-вот закрыться на каникулы кампуса. Встреча с ним помогла развеяться, но это умиротворение было таким мимолётным, что он даже не успел распробовать его на вкус. Не после того, как телефон сотрясся уведомлениями от в очередной раз покинувшей полицейский участок Лисы.       Переписка с ней оборвала и без того далёкий от беспечности настрой волнением, которое Чонгук бестолку пытался выдворить из своих вен. Допрос задержанных должен был состояться сегодня, после содержания под надзором последние пару дней. Потому он не может расслабиться и устремился отвлечься путём встречи с Намджуном, а после — ответом на приглашение словно почувствовавшего его страх одиночества Чимина.       Компания друга бальзамом ложится на душу, сокрушённую волнением и губительным чувством вины. Чонгук встретил его тусклой улыбкой, когда Чимин отворил ему дверь. Без Тэхёна находиться здесь кажется неправильным, но он обретает утоление в близости друга, которую не рушат даже собравшиеся на кончике языка слова. — Я облажался.       Негромко и просто, сковырнув мираж молчаливой, прикрывающейся беспечности.       Чуткий взгляд тревожит скулу, по которой Чонгук проводит укрытой рукавом толстовки ладонью, прежде чем встретить обратившиеся к нему глаза. В его плещется угрызение совести, что изводила юношу последние дни. Он так хочет взять паузу, сделать незаслуженную передышку, но ему не по силе эта вольность. — Расскажешь? — уточняет Чимин, когда откладывает пульт и поворачивается к нему. — Что бы ни случилось, я не осужу. Ты же знаешь.       Чонгук свешивает голову и заламывает брови. Он знает. Конечно, он это знает. Но от осознания ему совсем не легче раскрыть сердце и вывалить в протянутые навстречу ладони свои тревоги и сожаления.       Чимин и без его признаний догадывается о тягости их с Тэхёном недопонимания. Чонгук не знает, можно ли это так назвать, но избегает слова «ссора». В том, как Тэхён оставил его после злотворного разговора, не было криков, ругани и скандалов. За его шагами осело молчаливое сожаление и неверие в то, как Чонгук мог поверить кому-то другому после того, как Тэхён пообещал ему обратное. Поклялся никогда даже близко не подпускать к Чонгуку опасность, что так долго преследовала его самого по пятам.       Отставляя стакан на кофейный столик, он откидывается на диванных подушках и устремляет глаза на колени. Пальцы сами собой тянутся к джинсам, проводя по грубой ткани и расправляя складки, и он до побеления поджимает губы, прежде чем со вздохом закрыть глаза. — Тэхён рассказал мне. Обо всём, — признаётся он, порывисто косясь на друга. Чимин тихо выдыхает, догадывается о значении скупого всего, поскольку знает своего лучшего друга и сам. — Я тоже рассказал ему о своём прошлом. О том, что тоже... тоже был зависимым. Мой бывший парень подсадил меня, и я не мог слезть почти год, пока он не исчез из моей жизни.       Когда Чонгук поднимает глаза, то находит Чимина подобравшимся. Он всё так же хранит молчание, но теперь в его взгляде читается столь оглушительное сострадание, что от него невольно перехватывает дыхание.       Волнение колышется в нём от возможного ответа на признание, но переживания Чонгука оказываются напрасны. Теплота накрывшей его дёргающееся колено ладони помогает унять нервный тик. Он льнёт навстречу касанию, раскрывается пододвинувшемуся ближе Чимину навстречу, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.       Беззвучное сожаление в друге так ощутимо, что жжёт глаза. Чонгук закусывает губу и впивается пальцами в джинсы, только бы не оставить следы ногтей на коже. Напряжение от взвалившейся сессии уже отпустило плечи, но они всё равно горбятся, только уже под давлением рвущегося наружу раскаяния. Его не заметить нужно было постараться, даже по той немногословности, с которой Чонгук отзывался в последние дни.       Возможно, поэтому Чимин пригласил его к ним. И эта исполненная надеждой догадка оправдывает себя с каждым словом, что покидает его в доверчивой тишине. — Мы с Тэхёном поговорили, и я пообещал ему быть честным и открытым со своими чувствами, но потом... — Чонгук зажмуривается. — Кое-что случилось, и я позволил своим страхам взять надо мной верх и наговорил Тэхёну не очень хорошие вещи. И теперь я не знаю, как себя искупить.       Он пользуется всколыхнувшейся в нём смелостью, чтобы встретить обращённые на него глаза. Даже не пробует скрыть горестный стыд из своих, не видит смысла прятаться. — Я знаю, что Тэхён не идеальный, — говорит Чонгук чуть громче, нанизывая слово за словом на всаженный им в свою же спину нож. — Ты как-то сказал мне, что об его края легко порезаться, но... Я вижу, как он старается. И я стараюсь быть лучше в ответ, — он на мгновение прикрывает веки, хмурит брови. — Просто получается не всегда.       Слишком горьким ему далось осознание, что мало что в жизни даётся с первого раза, как бы Чонгуку того ни хотелось. Однако он встречает эту горечь с бездыханной благодарностью, потому что она преподала ему щедрый урок.       Отношениям между людьми недостаточно обещанных усилий, как пришлось Чонгуку зазубрить сквозь пробы и ошибки. Они требуют доверия и готовности отступить от собственных принципов, если те больше не умещаются в выкроенные жизненным опытом рамки. Они требуют воли совершить выбор, делать его из раза в раз, когда два связавших себя любовью человека натыкаются на преграду. Будь то по собственной ошибке или же по стечению неблагосклонных обстоятельств.       Выбор между тем, чтобы сдаться и отступить, сохранить своё лицо и убеждённость в своей неоспоримой правоте, и тем, чтобы узнать другую сторону, прислушаться и пойти навстречу, пусть это и идёт вразрез всему, в чём человек прежде себя убеждал.       Тэхён принял его таким, какой он есть — боязливым, неуверенным, но так рьяно желавшим впустить мир в свою пугливую душу. Он помог заточить те края Чонгука, которые прежде были слишком мягкие, а тот, в свой черёд, смягчил его заострённые грани, которые раньше, казалось, шли напролом, не беря в учёт ничьи желания и чувства, кроме его собственных.       Тэхён для него стал константой, в которой Чонгук не видел нужды глушить свои чувства. Он плескался в них, порою вспарывая пока ещё окончательно не выветрившуюся из поражённой души боль, но и её не встречали отторжением.       Только Чонгуку несправедливо просить о принятии своих демонов, пока он сам не возьмёт протянутую ему Тэхёном, вопреки страху, израненную руку.       Ему остаётся лишь надеяться, что у него ещё есть на то шанс.       Глаза Чимина отдают молчаливо внимающим сопереживанием. Он не порывается сказать что-либо, не сводя с Чонгука взгляда, но и в этом младший чувствует поддержку. Большую, чем ту, на которую он смел рассчитывать, когда отозвался на предложение заглянуть к ним, как раньше.       Ничего в его жизни уже не будет как раньше. Осознание этого и надрывает горло пронзительным воплем, и облегчённой улыбкой окутывает измученные черты.       Чонгук озвучивает всё то, что так долго держал внутри и укрывал даже от своего пытливого сознания, намеренно задавив несносные воспоминания. Он знает, что Чимин сможет разделить с ним это бремя. Делил с самого начала, пусть совсем недавно они оба об этом ещё даже не догадывались. — Ещё пару лет назад мне казалось, что хуже той зависимости не может быть ничего, — он горько усмехается и возводит глаза к полотку. — Пока я не осознал, что также стал зависим от чужого одобрения, которое часто ставил выше своего собственного. Я готов был на всё, только бы со мной считались. Даже если это было мне во вред.       Это подкосило его не меньше, и избавиться от этой зависимости оказалось сложнее, нежели перебороть ломку привыкшего к симулятору счастья тела. Та далась ему скрежетом зубов, нестерпимой лихорадкой и беззвучным воем в задворках сознания, но он смог её перебороть.       С голосом в своей голове, различавшем угрозу во всём, что переходило ему дорогу, это оказалось совсем не так легко.       Чонгук заставляет себя дышать, борется с оплётшими грудную клетку цепями, когда делает тяжёлый вдох и качает головой. — Я бежал от своего прошлого так долго, что уже успел выдохнуть, но стоило мне сбавить скорость, как оно настигло меня вновь, — с ощутимым раздражением покидает губы. Его взгляд окрашен отчаянием. — Как... Как мне избавиться от этого чувства? Как перестать портить всё в своей жизни, потому что я не могу поверить в то, что заслуживаю чего-то лучшего, чем то, к чему я привык?       В порыве к успокоению он накрывает руку Чимина своей и слабо сжимает пальцы. Ему нужен этот телесный контакт, как последняя попытка воззвать к пониманию, которое Чонгук и без того встречает в близком ему человеке.       Диванные подушки тихо скрипят, когда Чимин вдруг подаётся ближе. Чонгук не успевает набрать воздуха, как рука оплетает его плечи и вжимает в протянувшееся к нему тепло, в котором он, сам того не осознавая, нуждался.       Эти мгновения кажутся вечностью, прежде чем Чимин отстраняется. Их колени всё ещё касаются друг друга, и он всё ещё держит Чонгука за руку, но взгляд устремляет в сторону, заломив брови. — Это очень тяжело. Я тоже... — он прочищает горло в тишине задержанного дыхания. — Тоже был зависимым. Я чист уже два года, но иногда… Иногда я думаю, что будет, если я просто позвоню нужному человеку и сорвусь.       Его голос не громче шелеста листьев в уходящую осень, пока Чимин признаётся в том, что, подобно ему, бережливо держит под самым сердцем, не пуская туда посторонних. — Я думаю об этом, когда чувствую себя слабым, — признаётся он чуть тише, сделав глубокий вдох. — Когда в универе дела идут плохо, когда с детьми на работе что-то случается, когда мы с Юнги ссоримся о чём-то пустяковом… Если бы не Юнги, у меня бы наверняка уже случился рецидив.       Чимин дёргает уголком губ, но это не намёк на улыбку. Не походит и на усмешку, на которую он навряд ли нашёл бы силы.       Когда его глаза поднимаются и задерживаются на окутанном безмолвным пониманием лице Чонгука, в нём больше нет сожаления. Только непреклонная уверенность, выработанная на своём же болезненном опыте. — Но ты должен понимать, что нет правильных и неправильных путей излечения, Чонгук, — настаивает Чимин. — Есть те, которые помогают, и те, которые не. Ты можешь быть окружён лучшей группой поддержки, обратиться в самую лучшую реабилитационку, но всё равно вернуться к старым привычкам. И также ты можешь быть совершенно одинок, без близких и друзей, на которых можно положиться, только ты сам, и выстоять перед искушением в одиночку. Всё зависит от тебя, твоей воли и того, что тебе нужно, чтобы чувствовать себя сильным.       Эти слова знакомы слишком хорошо. Они задевают натянутые в искалеченном сердце струны, что прежде угрожающе трещали и грозились разорваться следом за стёртой с лица счастливой улыбкой, которой Чонгук не хотел знать конца. Прятаться за ней больше не выходит, как бы ему того ни хотелось. Сейчас он и не пытается, одну за другой кроша оставшиеся у него за пазухой маски, чей вес больше не выносит.       В Чимине он видит ту же обнажённую открытость, что выудил в себе, когда отозвался на промолвленный ему в искреннем сопереживании вопрос. — То, что я сейчас скажу, покажется банальностью, которую ты наверняка знаешь и так, — продолжает старший, и на этот раз, когда он цокает, в нём заметна смиренная теплота, несмотря на тяжесть произнесённых им откровений. — Но пока ты сам не захочешь, ты не бросишь.       Чонгук едва ощутимо усмехается и порывается зажмуриться, но его руку сжимают, возвращая его глаза к Чимину. — И если для этого тебе нужен якорь, что-то, что будет напоминать тебе, для чего ты борешься, каждый чёртов день, за себя и своё будущее, то им может быть человек, — он улыбается, слабо, но с такой искренностью, от которой укрытые по пальцы руки усыпают мурашки. Словно чувствуя это, Чимин обхватывает их, поглаживая и унимая прокравшуюся в тело дрожь. — Если ты в нём уверен и он знает, то в этом нет ничего плохого.       С губ срывается тихий выдох. Чонгук борется с порывом свесить голову, укрыться за вьющимися у висков прядями от чужого участливого взгляда. Только оно и не требуется. Руки вновь обвивают его плечи, но на этот раз Чимин привлекает его ближе и позволяет зарыться лицом в своё обнадёживающее плечо. — Гук-и, если ты чувствуешь себя слабым, ты не должен запираться ото всех и сносить это в одиночестве. Ты можешь положиться на своих близких, — он крепче обнимает Чонгука и опускает голову ему на макушку, пряча в волосах тёплый шёпот. — В том, чтобы просить о помощи, нет ничего постыдного.       Чонгук чувствует, как обрезаются его нити в теплоте объятий, к которым он подаётся всем телом. Вместо слёз они прячут его улыбку, мягкую и полную чистосердечной надежды, которую он так не хочет отпускать.       Чимин прав. Он больше не хочет бороться со всем в одиночку.       Тогда у него попросту не было выбора. Не было никого, кроме запоздало узнавшего брата, кто смог бы вступиться за него. Протянуть руку помощи и поддержать, помочь выстоять перед соблазном вернуться к пагубному, но такому обыденному прошлому.       Сейчас у него есть те, на кого можно положиться. И Чонгук, наученный своим опытом, каким бы горьким тот ни был, находит опору и в себе. Вопреки всему, продолжает бороться, волоча стёртые от затянувшейся гонки за освобождением ноги по последним ступенькам на пути к исцелению.       Он понимает, что полностью исцелиться не сможет никогда. Чонгук этого и не ищет. Он всего лишь хочет залатать свои раны достаточно, чтобы не бояться сделать и шагу в испуге их разодрать.       Они навсегда останутся на его сердце шрамами, на которые он сможет оглядываться время от времени и вспоминать о том, какой путь прошёл, чтобы заживить их. Это тот компромисс, на который Чонгук готов пойти, нежели продолжит прятать эти раны от посторонних и, что хуже всего, — от самого себя.       Объятия Чимина, кажется, залатывают одно из рассёкших бьющееся увереннее сердце ранений, когда Чонгук оседает в его руках.       Он не знает, где бы был, если бы не разговорился с Чимином ещё тогда, в первые недели после поступления. Если бы Хосок не привёл его в свою группу, впечатлившись танцевальными навыками Чонгука, и не познакомил со своей командой. Если бы Намджун не позвал его выпить кофе после ознакомительной экскурсии по университету.       Если бы Чимин не познакомил его с Тэхёном.       Чонгук зажмуривается, стискивая пальцы в кофте Чимина крепко-крепко, и улыбается самыми краешками губ. — Спасибо, — шепчет он и качает головой, стоит только старшему попытаться отстраниться. Наверняка в стремлении заверить его, что ему не за что Чимина благодарить. — Рядом с вами я почувствовал себя человеком. С голосом и сердцем.       Как будто я что-то значу, сам по себе.       Без прикрас и притворства в желании приглянуться и стать чьим-то другом.       Там, где Чимин уткнулся губами в его макушку, чувствуется ответная улыбка.       Кажется, мгновения растворяются в вечности, прежде чем старший слегка отстраняется и находит его взгляд. В нём всё ещё сверкает мягкая искра, но теперь с ней прослеживается и кроткая убеждённость. — Поговори с Тэхёном. Что бы ты ему ни наговорил, это должно быть поправимо, — он улыбается шире, обхватывая плечи Чонгука, когда тот порывается сжаться в быстротечном сомнении, и заглядывает в притупившиеся глаза. — Он любит тебя, очень сильно любит. Поверь, это очевидно даже со стороны.       Чонгук чувствует, как ответная улыбка смущённо пробирается и на его потеплевшие скулы. Ему хочется смутиться, но на это нет сил и уж точно нет смысла.       До безумия, сказал Тэхён.       Чонгук не может не дать себе в это поверить.       Чимин вызывается прибраться после просмотра фильма, отказываясь от предложенной другом помощи. В считанные минуты с кухни доносится шум воды и бренчание использованной ими посуды, причудливо убаюкивающие в домашней обстановке.       Взгляд оставшегося в гостиной одного Чонгука запоздало падает на забытый на столе телефон, к которому он не прикасался с начала фильма. Если судить по времени, то Тэхён должен вернуться с экзамена с минуты на минуту. Пододвигаясь к краю дивана, Чонгук тянет руку к телефону и хочет зайти в их с Тэхёном переписку в надежде увидеть там сообщения с результатами, но его внимание привлекает другое.       Глаза пару раз пробегаются по строчкам, высветившимся в пока ещё закрытой переписке. Чонгук сглатывает, хмурит расправившиеся было брови, перечитывая написанное, и с секундным запозданием нажимает на уведомления.       Сердце начинает колотиться как бешеное, заходясь в неистовом ритме, стоит ему прочитать пропущенные сообщения.       лиса [17:31]       чонгук       тэхёна задержали       кажется, они намереваются устроить обыск       Не получив ответа, девушка попыталась дозвониться до него, но последний пропущенный беззвучно оборвался ещё пятнадцать минут назад, так и не получив никакого ответа.       Руки дрожат, промахиваясь мимо клавиш, когда Чонгук рвётся найти контакт Тэхёна. Головой он понимает, что не сможет дозвониться до него сейчас, что это бессмысленно, но паника сводит каждую клеточку его тела и парализует поток разбежавшихся мыслей, которые он не может сгрести в одну связную кучу. — Чимин.       Тёмная макушка тут же показывается из кухни. Вода в раковине продолжает течь, пока парень полотенцем обтирает измазанные в средстве для мытья посуды руки и поднимает бровь в немом вопросе. Его недоумённый интерес от раздавшегося звонкой дрожью голоса сменяется замешательством, когда он замечает поднявшегося с дивана Чонгука и бледность его лица.       Младший цепляется за телефон, обжигающий ярко горящим экраном в мерклом освещении гостиной. Шум кухонной раковины заглушает посторонние звуки, как и надорвавшееся дыхание, сотрясающее сжавшиеся лёгкие.       Возможно, поэтому Чонгук и упускает момент, когда в квартиру распахивается входная дверь.       Он не успевает обернуться, как его вдавливают в ближайшую стену и до болезненного вскрика заламывают руки. В глазах на мгновение темнеет от того, как прикладывается голова о бетон в порыве обездвижить и без того не сопротивляющееся тело. Когда Чонгук промаргивается, то замечает рядом Чимина. Тот пробует сказать что-то, выпытать сквозь окутавший квартиру, словно нахлынувший ураган, гул, но этому препятствует предостерегающее брошенное «не рыпайся».       Их глаза встречаются, стоит Чимину оказаться рядом, но уже не так, как считанные минуты тому назад. Чонгук во взгляде напротив видит испуг и непонимание, которое не успел опередить. Поспешные шаги, чёрт знает скольких ног, истаптывают и вскрывают каждый угол затопленной шумом квартиры, но Чонгук удерживает растерянные глаза Чимина на себе.       Он говорит одними губами — «всё будет в порядке».       Только молчи.       Дыхание застревает в горле и разбивается о стену, в которую Чонгука всё ещё в предупреждении вжимает рука. Он слышит раздающиеся из-за спины голоса, едва ли может разобрать хоть слово поверх своего учащённого дыхания. Грудь болезненно упирается в стену, запястья ноют в крепкой хватке, но Чонгук не пытается высвободиться.       Все его мысли сосредоточены на одном — они ничего не найдут. Не могут найти. Не после того, как он перевернул весь дом вверх дном и замёл все подложенные следы. — Вы здесь живёте?       Чонгук с трудом разбирает обрывки разговора, доносящегося до него будто сквозь густой туман. Обращённое к ним скрупулёзное внимание быстро сосредотачивается на Чимине, отозвавшемся на вопрос, не менее твёрдо и предупреждающе, нежели допытывающие уточнения.       Минуты ожидания превращаются в пытку, сопровождаемую учащённым дыханием и болью от выкрученных за спиной рук. Чонгук закрывает глаза, упуская из внимания всё то, что происходит вокруг, и возвращается к пропущенным им сообщениям. Они бы вряд ли что-либо изменили. Да, он мог бы успеть покинуть квартиру вместе с Чимином, прежде чем объяснить тому причину. Однако это не смогло бы остановить нагрянувший обыск, наведённый по ложному следу в попытке спасти лицо.       Тэхён всё равно уже был задержан, даже если бы Чонгук успел ему набрать.       Ему остаётся разве что молиться, что у него хватит здравого смысла на то, чтобы отрицать каждое из навязанных ему обвинений. — Всё чисто.       Чонгук закрывает глаза и вжимается лбом в прохладную стену, чувствуя, как отлегает от пронзительно содрогнувшегося сердца. В конце концов, его выпускают из обездвиживающей хватки, и он разминает ноющие плечи и потирает запястья, на которых остались следы грубых рук. — На каком основании вы вообще сюда вломились? — возмущённо выясняет Чимин, стоит ему высвободиться из захвата.       Его голос рикошетит от стен, теряется в глухом эхе многочисленных шагов и задвигаемой обратно мебели. Кажется, из одной из спален даже слышен отрывистый лай. Вскрытые дверцы и перевёрнутые вещи возвращаются на места, пусть и небрежно, в то время как Чонгук пытается, но не может сосчитать окруживших их людей. Он мечется взглядом среди тёмных бронежилетов и надписей, которые предпочитает не откладывать в своей потрясённой голове. Его сердце всё ещё колотится как бешеное, но уже не в боязни, а во всклокоченном облегчении. — Ложная наводка, — бросает оперативник, что вжал его в стену, обращаясь скорее к своим, нежели ко взбудораженным парням.       Он переговаривается с Чимином, всё ещё не скрывающим своего возмущения происходящим, пока всё вокруг приобретает свой привычный контур. Чонгук улавливает обвинения в превышении полномочий и требования объяснений проведённых действий, которым юноша и без того знает причину. Это не то, что волнует его сейчас.       Сейчас Чонгука волнует лишь Тэхён.       Оцепившие квартиру люди постепенно переступают порог, ушедшие ни с чем по вине пустивших им пыль в глаза показаний. Чонгук нервно косится в сторону кухни, откуда выходят несколько оперативников вместе с поисковой собакой. Взмокшие от волнения руки подрагивают, побуждая сжать их в кулаки, но за них больше не цепляется ни один взгляд.       Расслабить напряжённые ладони, и то — не до конца, получается, только когда последний посторонний покидает пределы квартиры, оставляя за собой следы и отпечатки дознающихся рук.       Запоздалое облегчение чуть ли не сбивает с ног, когда Чонгук оседает на диване и зарывается пальцами в волосы, ощутимо сжимая. Он всё ещё дышит с оттяжкой, не может унять шумное биение своего сердца, которое не умещается в пределах будто сжавшихся рёбер, препятствующих спокойному дыханию. — Хорошо, что Тэхёна здесь не было, — бормочет Чимин, стоит ему захлопнуть повреждённую дверь. Всё в нём разит остаточным негодованием и замешательством. — Он бы это так просто с рук не спустил.       Чонгук нервно тянет уголок губ в гримасе. — Тэхёна сейчас допрашивают. — Что?       Чимин ошарашенно смотрит на него, замирая в проходе гостиной.       Глаза Чонгука поднимаются к нему, когда он разжимает вцепившиеся в волосы пальцы и бессознательно заламывает их. Поджав губы, Чонгук пилит друга затянувшимся взглядом и на мгновение закрывает глаза, прежде чем вновь встретиться с обезмолвленным вниманием Чимина лицом к лицу. — Против него дали показания, что это он виноват в передозе Лисы и снабжал её всё это время, — говорит Чонгук негромко и тут же поясняет, прежде чем нахмурившийся парень может уточнить: — Мы общались в последние недели. Она держала меня в курсе расследования.       Тихий выдох сотрясает вывернутую наизнанку гостиную, прежде чем Чимин опускается на диван и запускает руки в свои волосы. Голова свешивается между подтянувшимися плечами, и костяшки белеют от напряжения сжатых в попытке вцепиться во что-то прядей.       Чонгуку хочется протянуть руку и коснуться. Разгладить волнение и успокоить, заверить, что всё будет в порядке, должно быть в порядке. Только он и сам едва ли может найти себе места от осознания, что Тэхёна могут расколоть и повесить на него обвинения в том, чего он не совершал. — Блять... — раздаётся бездыханно, в звенящей тишине комнаты. Чимин зажмуривается и поднимает голову, прежде чем обернуться к Чонгуку с непокорным отчаянием на лице. — Они ничего не нашли. У них нет доказательств.       Они замолкают, оба осмысливая одно и то же.       Сейчас всё в руках того, кому попытались приписать улики, которые так и не были обнаружены.       Чонгук обхватывает свои запястья, только бы подавить ненасытную дрожь. Местами те ещё ноют, припоминая о грубой силе, но он смакует это ощущение, оставшееся после обернувшегося провалом обыска.       Ему осталось избавиться от перепрятанных в общежитии улик, подброшенных доказательств, и тогда этот леденящий мрак наконец останется позади. — Он же не делал этого, верно? — с задержкой уточняет Чимин, сводя свой голос чуть ли не до шёпота.       Чонгук не говорит ничего, а молча достаёт телефон и с лёгкой дрожью в пальцах открывает переписку с Лисой, которая пополнялась едва ли не каждый день.       Чимин хмурится, когда берёт безмолвно протянутый ему телефон, но его лицо быстро теряет своё непонимание, пока он читает сообщение за сообщением, в которых красной линией протекает отчаянно искомый им ответ.       Нет. Вина за содеянное лежит не на том, на кого её так неистово и обречённо пытаются повесить в это самое мгновение.       Пролистав всю переписку, Чимин испускает негромкий выдох и поднимает взгляд к Чонгуку, которому возвращает телефон. Его взгляд перебегает по лицу юноши, будто Чимин всё ещё осознаёт услышанное и прочитанное им после стольких недель — месяцев — незнания, прежде чем откинуться на диване и изнеможённо закрыть глаза. — Знаешь, три дня назад мы с ним не просто так слились с планов, — порывисто подаёт он голос после секундного молчания. Их взгляды пересекаются вновь, и Чимин задирает губы в едва заметной улыбке. — Я уже где-то год посещаю группу поддержки, и иногда Тэ ездит со мной. Не постоянно, как я, но время от времени он вызывается сам.       Чонгук перебегает взглядом по его лицу, отдающему тенью обнажённости. Он замечал, как Чимин с Тэхёном время от времени исчезали из квартиры вместе, оставляя его предоставленным самому себе. Его это и не смущало. Он доверял Тэхёну и не считал нужным выпытывать, где и как тот проводил время, которое делил не с ним. Однако ответ всё равно настиг его, и вскрывшаяся причина оказалась намного более сотрясающей, чем могло показаться на первый взгляд, по слепой догадке.       Слова Чимина накрывают радостью, что Чонгук не стал давить и вынуждать Тэхёна признаваться и отчитываться перед ним за всякий свой шаг. Потому что следующие слова вспарывают его окончательно, звоном отдавшись в чутко внимающем слухе. — Он начал ходить со мной после того, как встретил тебя.       На лицо пробирается не улыбка, когда Чонгук отворачивает голову и прячет заблестевшие глаза от чужого взгляда. Его черты кропотливыми мазками расписывает осознание того, как же много он не знал. О чём даже не мог догадаться, как бы сильно Чонгуку того ни хотелось.       Всё это время он и Тэхён боролись с одним и тем же, но упрямо, по-детски бессмысленно скрывали это друг от друга. Возможно, это и было к лучшему. Они смогли изъявить заветное желание и попросить о помощи сами, прежде чем повернуться друг к другу решившейся спастись душой.       Нашли смелость сделать первые шаги в одиночку перед тем, как свести свой путь в единое целое, теперь уже — бок о бок.       Рука Чимина вновь находит его колено, делясь той уверенностью, который старший чувствует в том, что всё ещё можно исправить. Каким бы суровым и безвыходным это ни казалось Чонгуку, оказавшемуся в самом эпицентре вызванной им же разрухи. — Я знаю, как это нелегко. Я прохожу через это каждый чёртов день, — поджимая губы, Чимин подаётся ближе и вглядывается в его глаза. — Одни дни бывают лучше, чем другие, но у меня есть поддержка и есть причина не опускать руки. Даже когда я сам об этом забываю, я окружил себя напоминаниями, которые не дают мне сдаться.       Его рука сжимает колено Чонгука, привнося твёрдость в клокочущую в теле дрожь. — Не дай себе упустить своё напоминание, Чонгук.       Его прерывистый кивок на слова Чимина оседает в объятиях, к восполненной теплоте которых Чонгук так рвался, стоило ему обнажить в лице холодной боязни и сожаления свою душу.       Нашедшее якорь внимание возвращается к телефону, оказавшемуся на полу после того, как застигнутому врасплох Чонгуку вывернули руки. Он проверяет экран и отпускает мельком охватившее его напряжение, когда не замечает трещин. Только пустоту уведомлений, так и не явившую ему ответ от того, с кем ему так нужно увидеться сейчас.       Чонгук возвращается к переписке, на сообщения в которой так и не успел ответить, прежде чем встретился с их воплощением лицом к лицу.       чонгук [18:45]       как давно его держат?       Девушка отзывается почти сразу, словно не отходила от телефона всё это время, проведённое, сродни ему, в тревожном ожидании.       лиса [18:46]       я не знаю...       я не сказала про него ни слова       что бы ему ни предъявили, я это не подтвержу       он пострадал из-за этих подонков не меньше, чем я       Чонгук жмурится, отворачивая от себя погасший экран телефона, и пропускает волосы сквозь пальцы. Значит, это слово выловленных подозреваемых против слова Тэхёна и отсутствия показаний со стороны потерпевшей.       Эта неопределённость убивает, как и невозможность связаться с Тэхёном. Его одногруппники, к которым обратился в слепой надежде Чимин, понятия не имеют о том, куда Тэхён делся после завершившегося экзамена, и хотя бы долгожданно закрытая сессия приносит мнимое успокоение.       Одной проблемой меньше, как горько усмехнулся Чимин, прежде чем подхватить в прихожей ключи от машины. — Я в участок, — бросает он на озадаченный взгляд всколыхнувшегося Чонгука. — Они по крайней мере должны возместить ущерб от выбитого замка. Мы только его заменили.       Младший неверяще качает головой и провожает друга, прислонившись всё ещё отстреливающим болью плечом к проходной арке. Ему совсем не хочется оставаться одному, и взгляд на повреждённую дверь лишь подпитывает ощущение собственной незащищённости в месте, которое он ещё недавно считал своей крепостью. Однако кто-то должен остаться здесь, и они оба это понимают.       Накинувший куртку Чимин оборачивается уже в дверях, чтобы найти беспокойный взгляд топчущегося в прихожей Чонгука. — Пожалуйста, дай мне знать, если он обгонит меня и вернётся.       Если он вернётся.       Чонгук кусает щёку до боли и опускает взгляд, едва ощутимо кивая. Он не хочет верить в то, что этого может и не произойти.       Тишина опустевшей квартиры давит на плечи, истаскавшиеся и без того. Многочисленные следы ботинок мозолят глаза, как и коряво возвращённые на положенное место вещи, вскрытые в напрасных поисках. Обежав взглядом оставленный обыском беспорядок, Чонгук устремляется на кухню, чтобы занять свои руки и мысли и стереть напоминания о произошедшем, по крайней мере, из квартиры.       Навряд ли у него получится провернуть то же с воспоминаниями в своей голове, но он этого и не желает. Хранимая им память, даже мучительная, уж куда лучше, чем мираж притворства и лживой беспечности.       Взгляд невольно цепляется за место, где он обнаружил подкинутые улики, когда Чонгук лезет за скопленной под кухонной раковиной бытовой химией. Гортань на мгновение спирает, но он перебарывает этот ком и захлопывает дверцу до того, как остаточная паника воспламенится в зажавшемся мимолётно теле.       Чонгук выдохнет, лишь когда встретится взглядом с любимыми глазами и увидит в них облегчение, принесённое избеганием большего ущерба, чем тому, которому Тэхён уже подвергся, связавшись не с теми людьми.       В желании отвлечься он теряет ход времени и напоследок запирается в ванной, приводя в порядок всё то, что вскрыли и запачкали в ходе обыска, и потому не слышит скрипа входной двери. Не слышит приглушённых шагов и брошенную на полку в прихожей связку непригодных больше ключей, пока концентрируется на том, чтобы занять себя делом.       Чонгук застывает в проходе, когда замечает оставленную у прихожей знакомую сумку. Его шаги заглушает непоправимо запятнанный ковёр, пока он не находит её вернувшегося обладателя в гостиной, на омытом полумраком диване.       Ему требуется мгновение, чтобы увидеть, как трясутся сгорбившиеся над самым его краем плечи. — Тэхён.       Мягко подавший голос Чонгук пробует опуститься перед ним и заглянуть в спрятанное ладонями лицо, но ему не позволяют. С губ срывается тихий звук, когда руки обвивают его и притягивают ближе, пока Тэхён не укрывает лицо в его животе. Колени упираются в диван между ног парня, оказавшегося вдруг так близко, что его беззвучный плач сотрясает вцепившегося в родные дрожащие плечи юношу потерянным оглушением.       Облегчение от возвращения Тэхёна подкашивает ноги, но Чонгук заставляет себя держаться силой изведённой воли. Он чувствует, как и его глаза обжигают подобравшиеся к трепещущим ресницам слёзы, но он упрямо смахивает их и обхватывает лицо Тэхёна. Гладит исчерченную влажными дорожками кожу, напоминает о своей близости касаниями, которые встречают ответной теснотой отчаянных объятий.       Каждый всхлип, каждая судорога в исписанном слезами теле откликаются в его кровоточащем сердце. Сдавленные бормотания, прошёптанные слова про то, как Тэхёна держали вопреки его растерянности, бросаясь провокациями, которые он непримиримо отвергал, сводят до озноба. Будто капли проливного ливня за окном, слёзы остаются на его толстовке и исчезают так же стремительно, как и неверие Чонгука в то, что всё обошлось.       Он и без слов перенимает то потрясение, которое испытывает надламывающийся человек в его руках. На смену клокочущей буре в душе приходит мягкий успокаивающий шёпот, несущий затишье туда, где прежде обжились тревога, горе и испепеляющая вина.       Путая трясущиеся ответно пальцы в чужих волосах, Чонгук прижимает Тэхёна ближе и проводит ладонью по ссутуленной спине, из которой хочет забрать без остатка всю вредоносную боль. — Я тут, я рядом. Всё хорошо, — вразрез с сокрушающими слезами, утерянными в его кофте. Он укрывает свой шёпот в волосах Тэхёна, склоняется, чтобы ближе прижать его к себе, и зажмуривает воспалённые веки, дрожащим голосом убеждая их обоих: — Это закончилось, Тэ.       Эта дверь наконец-то захлопнута.       Тэхён здесь, они оба сейчас здесь. Это всё, что имеет значение.       Чонгук не знает, сколько времени проходит, прежде чем сотрясающееся в его руках тело перестаёт вздрагивать с каждым влажным звуком пророненных слёз. Никогда ещё он не видел, чтобы Тэхён плакал, по крайней мере — не так оглушительно сильно, теряя себя в раскатистой истерике с головой. Это подкашивает так, что он с трудом сдерживается и сам.       Осколок за осколком ему хочется подобрать своими испещрёнными рубцами ладонями, пока Чонгук не соберёт их воедино, не восполнит оставшуюся на надорвавшемся сердце трещину. Только бы боль никогда больше не коснулась по обыкновению горящих искрящей забавой и любовью глаз, в которые он так хочет взглянуть сейчас. — Покажись мне.       Их взгляды встречаются, оголённые и блестящие от пророненных слёз, стоит Тэхёну отстраниться, совсем на немного. Его руки всё ещё кольцуют талию Чонгука, и тот сильнее льнёт им навстречу в погоне за успокаивающим теплом. Он не может сдержаться, позволяет Тэхёну цепляться за себя, как за якорь, только бы стереть потрясение и агонию с любимых черт.       Чонгук утирает рассёкшие лицо в его ладонях солёные дорожки и наклоняется, чтобы накрыть его лоб своим. Он не может перестать поглаживать тёплую кожу, к которой так тянутся его губы.       Он не даёт себе поцеловать Тэхёна, пока нет. Не когда Чонгуку есть, что сказать, прежде чем он сможет сплести их губы без навязчивой горечи, оставшейся на хранящем признание языке. — Пожалуйста, прости меня.       Взгляд Тэхёна, с вкраплением потревоженных слезами сосудов, обегает его лицо, лишённое притворства. Чонгук смотрит открыто, не укрывается и не замыкается, как бы боязно ему ни было протягивать своё беззащитное сердце сейчас. — Я верю тебе, — тихим, мягким голосом касается жалкого пространства между ними. — Я верю, что ты бы не сделал мне больно, что ты сожалеешь. Обо всём.       Дыхание на мгновение теряется, ускользая с губ, когда Тэхён накрывает его запястья, бережно держащие его лицо, и поглаживает тонкую кожу. Должно быть, он может почувствовать пульс Чонгука, его неистово отскакивающее в груди сердце. — Я тоже сожалею, — юноша мотает головой, соскальзывает ладонями к шее Тэхёна, находя успокоение в тепле его кожи. Его взгляд на мгновение опускается под трепещущимися ресницами, прежде чем он сглатывает и находит глаза Тэхёна вновь. — Ты сказал, чтобы я жил настоящим, и… Тэ, если ты всё ещё… — любишь меня, готов это терпеть. — Ты хочешь быть со мной в настоящем?       Он накрывает обвившие его руки, вцепляется в плечи, словно в попытке удержать Тэхёна рядом. Как будто тот отстранится в любое мгновение, способен на то, чтобы оттолкнуть Чонгука и не принять его ломкую надежду.       Тэхён не отвергает его. Напротив, он прижимает Чонгука к себе и вновь упирается лбом в его живот с заглушённым тканью выдохом. По столь полюбившейся ему привычке, уже инстинктивно Чонгук вплетает пальцы в его волосы, перебирая пряди и находя покой в близости их тел. — Да, — так уверенно и просто. На губах Тэхёна мелькает улыбка, тягостная, но до обессиленной дрожи искренняя, стоит взгляду воспалённых глаз подняться к нему. Тэхён находит его руки и сплетает их пальцы, сжимая в принятии. Его голос всё ещё хрипит от слёз. — Конечно, я хочу.       У Чонгука кружится голова от того, как много чувств плещутся в его груди сейчас. Самое сильное, что выделяется среди тайфуна окутавших его эмоций, — это окрыляющее облегчение. — А в будущем? — уточняет он нежно, без толики предостережения и страха в тёплом голосе.       Ответом ему служит поцелуй, спрятанный там, где в груди колотится его сердце. — День за днём, солнце.       Чонгук пробует любимое обращение на вкус, когда подаётся к Тэхёну и находит его губы в отдающем солью поцелуе.       Они встречаются на полпути, когда Тэхён накрывает ладонями его талию, поддаётся обхватившим его плечи рукам и позволяет Чонгуку забраться к себе на колени в погоне за близостью объятий. Диван прогибается под тяжестью осевших на нём тел, и Чонгук не может скрыть улыбки со своего лица, ощущая долгожданное успокоение, когда вновь находит себя в родных руках. Он так сильно скучал, что едва ли может поверить, что провёл без близости Тэхёна, такой искренней и неподдельной, все эти дни.       Никогда больше он не хочет проворачивать это вновь.       Тэхён умещает голову на его плече, стоит Чонгуку устроиться в обоюдных объятиях. Он проводит носом по шее, прячет поцелуй под ушком и вздыхает, чувствуя губами бьющийся размеренный пульс. Веки опускаются сами собой под весом пережитого урагана чувств, который Чонгук отпускает, обмякая в крепко держащих его руках и смакуя вес поглаживающей поясницу ладони. — Знаешь, а я ведь должен был увидеться со своим братом сегодня, — подаёт голос Тэхён, говоря так тихо, что будь Чонгук не в его руках, то навряд ли бы различил негромко промолвленные слова. Он отзывчиво хмыкает, поглаживает маленькие прядки у загривка и притирается к шее Тэхёна, не давя, но ясно показывая, что слушает. — Он написал мне пару дней назад. Мы разговорились, и он предложил встретиться.       Тэхён слабо пожимает плечами и зарывается лицом в его шею в погоне за разделённым ими теплом. Вдоха, который он делает, уткнувшись носом в волосы Чонгука, достаточно, чтобы отпечатать его в лёгких. — Не хочу зарекаться, что из этого выйдет, но... — поцелуй следом за нерешительными словами теряется в ткани толстовки. Чонгук бы отдал всё, чтобы почувствовать его оголённой кожей, но сейчас он льнёт ближе, насколько это возможно, и обнадёживающе сжимает плечи Тэхёна, побуждая отрывисто выдохнуть. — Этот грёбаный допрос всё сорвал.       Ладонь на пояснице Чонгука комкает толстовку, прежде чем Тэхён ближе прижимает его с ощутимым вздохом. — Я не знаю, что они хотели от меня услышать... Я ничего им не сказал.       Он встряхивает головой и слегка отстраняется, чтобы метнуть взгляд к устроившемуся у него на груди Чонгуку. Его лицо окутывает нечитаемая эмоция, пока Тэхён накрывает ладонью его щёку и оставляет нежный поцелуй на его губах. Они задерживаются так на долгое мгновение, которое обрывается слишком скоро, пока Тэхён едва не отстраняется, чтобы вновь обежать глазами его раскрытое нараспашку лицо. В груди Чонгука мельтешат ослепительные искры от этого взгляда, который он встречает уязвимыми, широко распахнутыми глазами, ластясь навстречу накрывшей его скулу ладони.       Тихий выдох тревожит их лица и пробирается на кончик языка, прежде чем Тэхён прижимается губами к его виску. — Раз в участке я уже побывал, наверное, стоит попробовать заглянуть и к этому твоему мозгоправу.       Осевший было в ласке Чонгук подаётся навстречу и, оплетая шею Тэхёна, возвращает ему поцелуй, спрятавшийся в уголке губ. Пальцы играются с завившимися на загривке волосами, разглаживают мелкие кудряшки, пока он вжимается грудью в его и отзывчиво хмыкает. — Ты уверен?       Тэхён берёт мгновение на то, чтобы ответить, зачёсывая спавшую на лоб Чонгука прядь за ушко. Его костяшки бережно оглаживают скулу юноши, вынуждая ресницы вздрогнуть, а губы касаются места, где прежде покоился завиток волос, и прячут там едва заметную улыбку. — Да, — он кивает и сильнее обнимает Чонгука, пробираясь ладонями под его толстовку. — Я хочу.       Чонгук отзывается ни капли не противящейся улыбкой и поцелуем, который прячет за ухом, у самой линии роста волос. Ему становится ещё теплее от того, как лёгкие мурашки усыпают шею Тэхёна следом за этим поцелуем.       Чимин прав, в обращении за помощью нет ничего стыдного. Это уж точно не делает его слабым. Это делает его человеком, готовым работать над собой и становиться лучше, изо дня в день.       Даже если некоторые из этих дней будут плохими, будут полны нахлынувших воспоминаний, обожжённых сомнениями и болью, он даст Тэхёну их все. Не спрячется, не запрётся в себе и не будет бросаться и бить первым в уязвлённом желании отвадить заботливые ладони от своих воспалённых ран.       Чонгук проведёт остаток жизни, вверяя на оберег своё сердце и доказывая, из раза в раз, что даже после затянувшегося, разрушительного по силе шторма непременно восходит солнце.       Обвившие его руки вселяют обескураживающее чувство принадлежности, которую они чуть не упустили. Долгожданный покой накрывает с головой, пока Чонгук касается губами подставленной под ласку скулы и оставляет там поцелуй, умиротворённо закрывая глаза и впитывая разделённую ими близость. Он едва ли слышит спрятанный в его коже голос, когда Тэхён склоняется к нему и целует родинку, с которой так прекрасно смотрится счастливая улыбка. — С тобой начался мой рассвет, Чонгук, — шепчет Тэхён, поддевая его нос своим. Чонгук никогда не хочет забывать теплоту этих касаний. — Спасибо, что ты остался даже в бурю.       Чонгук не тратит ни мгновения на то, чтобы показать несомненность в своём выборе.       Нежность отозвавшихся на поцелуй губ пробирает мурашками, сладость которых уже давно стала жизненно необходимой. Чонгук чувствует, как вновь дышит полной грудью, втягивает оставшийся аромат медового шампуня и уют объятий. — Я люблю тебя, — оседает на обменявшихся бесчисленными поцелуями губах. Чонгук морщит кончик носа, когда позволяет смешливым словам сорваться вдогонку: — До солнца и обратно.       Смешок Тэхёна отдаёт нежностью, как и улыбка на его отпустившем истощившую тягость лице. — До солнца и сквозь всю вселенную.       Его ладони находят своё место на бёдрах Чонгука, поглаживая и посылая всё больше гребней мурашек, несмотря на то, как юноше тепло рядом с ним. Сердце потихоньку успокаивается, возвращаясь в привычный ритм, и затопленное облегчением от возвращения Тэхёна сознание вновь кружится вокруг того, что им пришлось пережить.       Слишком многое свалилось на них в столь короткий срок, чтобы так просто переварить в считанные минуты. Чонгук не спешит собирать себя по крупицам. Не когда им больше не грозит счётчик обезвреженной бомбы замедленного действия. — Что здесь вообще произошло? — будто считывая его мысли, запоздало задаётся вопросом Тэхён и оглядывается по сторонам, подмечая петляющие следы ботинок по ламинату.       Его взгляд мельком задерживается на прихожей, которую он прошёл, даже не обратив внимание на то, как легко распахнулась дверь. Тэхён хмурится и озадаченно поворачивается обратно к Чонгуку.       Мимолётно улыбаясь, тот сплетает их губы в поцелуе и обхватывает шею Тэхёна, прежде чем найти его взгляд ставшим серьёзнее своим. — Мне нужно кое о чём тебе рассказать, — он оглядывается и закусывает губу перед тем, как вновь покоситься на старшего. — Много о чём.       Перенявший его серьёзность Тэхён сглатывает и с подобранной оттяжкой кивает.       У них есть на это время.

***

      Просторная кухня охвачена разговорами оживлённых голосов и звоном посуды, среди которой слышен добродушный смех и наслаждение мгновением. Несмотря на просторность дома, весь он до предела заполнен улыбками и гамом собравшихся людей, многих из которых Чонгук видит впервые.       Это не мешает ему чувствовать себя уютно и по-тихому счастливо, пока он накладывает себе добавки и вслушивается в голоса родителей своего парня, расспрашивающих их с Чимином про учёбу. В дело идут даже записи выступлений, которые друг показывает, подчёркивая движения Чонгука и выделяя то, как прекрасно тот вписался в их коллектив и привнёс свою искру в и без того яркие хореографии.       Робеющий от внимания юноша едва ли может стерпеть ворох комплиментов, выраженных ему склонившейся над телефоном семьёй.       К счастью, совсем скоро разговор переключается на обсуждение дальнейших планов парней после выпуска, что позволяет выдохнуть ровно до тех пор, пока сидящие за столом не узнают про его татуировки и то, что одна из них была нарисована Тэхёном. — Я уже продал несколько из своих эскизов, — делится тот, когда разговор с работы Чимина в детской студии танцев переходит на его планы на будущее. Как оказалось, папа Тэхёна при поступлении не верил в то, что из искусствоведения можно выжать хоть копейку. Теперь же, глядя на многочисленные рисунки сына и тот, что распустился на руке Чонгука, он примирительно, со вздохом, но кивает. — Мне предложили постоянную работу в качестве художника. Может, и на тату-мастера в будущем замахнусь.       Тэхён и Чонгук мельком переглядываются, пока сидящие за столом заняты восторженным рассматриванием эскизов. В глазах старшего мелькает такая трепетная гармония, что сердце наполняется непомерной благодарностью и радостью за то, что он может стать частью потихоньку обретающей единство семьи.       Ладонь Чонгука не покидала колено Тэхёна под столом весь вечер, вселяя уверенность там, где в местами обрывистых движениях и взглядах парня мелькало колебание. Тэхён медленно, но верно расслаблялся по мере того, как протекали мимо часы, наполненные разговорами, которые слово за словом восполняют оставленные недосказанностью и напрасным недопониманием пробелы.       В том, как рьяно обегает его взгляд проводящую вечер вместе семью, Чонгук замечает искреннее неверие. Одного снимка, бережно хранимого им в личном блокноте все эти годы, что их отношения были омрачены заблуждениями, достаточно, чтобы догадаться, как сильно Тэхёну этого не хватало.       Как нелегко ему поверить в то, что всё это закончилось — взаправду. — Мне набьёшь первой! — заявляет младшая из сестёр Тэхёна, не так давно перешедшая в среднюю школу, когда указывает на один из эскизов.       Мама отмахивается от дочери кухонной салфеткой и грозит её забавляющейся улыбке пальцем, прежде чем вернуться к татуировкам на протянутом ей предплечье Чонгука. С разрешения она осторожно касается чернильных линий, уже давно нашедших на коже своё место, в то время как папа заканчивает листать хранящий все рисунки альбом.       Чонгук и Тэхён же в это время обмениваются улыбками. Так уж и быть, он готов уступить сестре своего парня право быть первой его клиенткой. — Ладно, я был неправ. Признаю, — соглашается папа, когда возвращает блокнот сыну. — Но никаких татуировок до совершеннолетия.       Младшая из детей показывает папе язык и тут же подрывается с кухни, когда тот шуточно грозит её защекотать.       Недельные каникулы вот-вот подойдут к концу, и уже завтра им с Тэхёном и Чимином придётся вернуться к учёбе. Новый семестр мерцает на расстоянии протянутой руки, ну а пока Чонгук выбирает потянуться за чашкой ароматного чая, чей запах так прекрасно сочетается с наготовленным на большую компанию домашним ужином.       Он не помнит, когда в последний раз ощущал себя так умиротворённо, как в компании семьи Тэхёна, нагрянувшей в город по приглашению принявшего гостей старшего сына.       Должно быть, по окутавшему его счастью это мгновение равносильно дню, когда Чонгук встретил папу на выписке из больницы. — Давайте сделаем фотографию на память?       Чимин воодушевлённо восклицает на предложение Сокджина и вызывается держать телефон, пока все за столом кучкуются так, чтобы попасть в кадр. Осторожность пока ещё заметна во взаимодействиях Тэхёна со старшим братом, но они переговаривались через стол весь ужин и сейчас встают рядом по просьбе папы, когда все собираются вместе ради фотографии.       Чонгук пробует отступить в сторону, стоит Чимину подхватить телефон, чтобы не стать бельмом на семейном снимке. Однако стоит ему сделать шаг из-за стола, как он обнаруживает себя под рукой обвившего его плечо и притянувшего к себе Тэхёна. Чонгук мимолётно тушуется, покрываясь робкой краской и опуская глаза, но навстречу теплу объятий льнёт, пока все вокруг пытаются встать поудобнее, чтобы поместиться в снимок.       Взгляд Чонгука на мгновение поднимается к Сокджину, встретившему его и Тэхёна с улыбкой на пороге своей квартиры. Внимание мужчины устремлено на то, чтобы не прогнуться под весом повисших на нём с двух сторон сестёр, и ни намёка в его лице нет на подозрение или предостережение.       Сердце Чонгука даже не ёкает в привычном когда-то испуге, когда загорается вспышка телефона. Он и не пытается сдержать свою улыбку, подаваясь ближе к Тэхёну и без малейшей опаски смотря прямо в камеру.       Ужин затягивается допоздна, пока опустошённые тарелки сменяются десертом. Чонгук улучает мгновение, когда чувствует вибрацию убранного им в карман брюк телефона, и наклоняется к увлечённо рассказывающему про свой аттестационный проект Тэхёну, ласково касаясь его бедра. — Я отойду.       Ему не хочется покидать теплоту тающих свечей, но Чонгука не задерживает на мгновение колыхнувшееся внимание собравшихся за столом, уточнивших, всё ли в порядке. Кивка и лёгкой улыбки достаточно, чтобы вернуть затихший мимолётно разговор в былое русло, пока Чонгук покидает кухню и проскальзывает на балкон.       Кожу шеи и предплечий усыпают мурашки, стоит ему ступить на свежий воздух. Сеул окутан неспешно наступающей, но пока ещё прохладной весной, особенно в близости подкрадывающейся полуночи. С глубоким, насыщающим вечерним воздухом вдохом Чонгук закрывает за собой дверь балкона и прислоняется бедром к перилам, прежде чем достать из кармана забытый за ужином телефон.       неопознанный номер [21:13]       я всё забрал       Пальцы слабо сжимают телефон, пока взгляд скользит по строчкам. Облегчённый выдох срывается с губ, и Чонгук на мгновение закрывает глаза, отпечатывая осознание этих слов в своей голове.       Сброшенные им последние улики теперь в руках того, кто приложил к ним руку, прежде чем Чонгук вмешался и не позволил случиться непоправимому. Теперь его комната и совесть чиста, даже если память о едва не накрывшем их марающем отпечатке Чонгук не выдворит из себя никогда.       Это малая плата за то, через что все они прошли, прежде чем вырваться на свободу.       Ему всё равно, что Ханбин уцелел, чудом избежал приговора и не был вовлечён в завершившееся расследование. Возможно, приговорённые знали лучше, чем сливать своего поставщика. Заключение под стражу не спасало от расправы, которая могла последовать за решёткой за болтливый язык. Как бы ни давили на допросах в желании привлечь всех причастных к ответственности и искоренить паутину, простилающуюся далеко за пределы их университета.       Лиса не так давно вернулась домой, наконец оставив оборвавшийся освобождением кошмар позади. Они всё ещё поддерживают связь, как и друг друга, даже если их больше не объединяет некогда казавшаяся такой неприметно спокойной учёба.       Жалеть об этом уже давно стало поздно, и сейчас Чонгук не испытывает ничего, кроме облегчения, даже когда устремляет взгляд на экран. Ханбин не посмеет вмешаться в его жизнь вновь, ведь знает, какие сокрушительные у этого будут последствия.       Единственное напоминание осталось в общежитии Чонгука в виде флешки, которую он хранит там же, где некогда перепрятал позднее возвращённые Ханбину бандероли.       Ему плевать, что парень сделает с переданным товаром. Пусть даже употребит всё сам.       Чонгуку нет дела до тех пор, пока это происходит как можно дальше от него. Впервые на его памяти его не гложет то, что он поставил себя, свою жизнь и свои чувства выше тех, кого мог этим задеть.       Он готов строить свою жизнь по своим правилам и быть собой независимо от того, какие вызовы ему бросит предстоящее будущее. До тех пор, пока Чонгук не охвачен оковами своих страхов и привычек, он готов идти вперёд, каким бы тяжёлым ни был этот путь.       чонгук [21:17]       сам разберёшься, что с этим делать       прощай, ханбин       Поднявшийся с погашенного экрана телефона взгляд пробегается по гудящему даже в тени наступающей ночи Сеулу, пестрящему яркими огнями и светом фар. Их так много, растекающихся по дорогам до небосклона, что до кончиков вцепившихся в перила балкона пальцев Чонгука пробирает осознание, что он — лишь один из многих, кто нашёл здесь свою обитель.       Он всё ещё чувствует себя слишком маленьким для этого города. Но совсем не так, как шесть месяцев тому назад, очутившись на вокзале пугавшего своей громоздкой серостью Сеула.       Чонгук всё так же чувствует себя маленьким, но он смог выстоять перед его напором. Взглянул своему страху бетонных зданий и смутных незнакомцев в лицо и, улыбнувшись, надломил вцепившуюся в горло ладонь прожорливого прошлого.       Может, он был и навсегда останется одной из миллионов точек, усыпающих распростёртую серыми красками карту. Его эта мысль больше не пугает. Что Чонгуку поистине важно, так это то, что его точка больше не отбрасывает длинную тень, препятствующую слишком долго ломившемуся в его жизнь свету.       Его точка родинкой распускается под губами и встречается с той, что мелькает на линии роста чернильных ресниц. Прямо у глаз, которые встречают его в дверях балкона, прежде чем решивший проведать его Тэхён улыбается и привлекает Чонгука для поцелуя. — Ты тут не замёрз?       Сворачивая отпустившими дрожь ладонями некогда пугавшую его карту, на которой он и не надеялся найти своё место, Чонгук подаётся парню навстречу и прикрывает веки. Впервые за долгое время под ними он видит не беспросветную мглу, а улыбку, что отпечаталась и на его раскрошившем свою удушливую маску лице. — Мне надо было отлучиться.       Чонгук вновь включает телефон и открывает только что оборванную им, на этот раз — окончательно, переписку и поворачивает экран к Тэхёну. Тот пробегается по сообщениям, едва поджав губы, и выдыхает, прежде чем податься к Чонгуку.       Руки младшего сами собой обвивают его плечи, на одном из которых он умещает свой подбородок. Чонгук мельком улыбается, прикрыв веки, и не сдерживает зевок, вызванный приятной усталостью от насыщенности вечера. — Скоро поедем домой, — заверяет Тэхён с мягким смехом и прижимает его к своему телу, подальше от поздней прохлады.       Чонгук на прошёптанные слова отзывается довольным хмыком и утыкается слегка покрасневшим от ветра носом в тёплую шею. Даже доносящиеся из-за прикрытой двери балкона голоса не могут нарушить это мгновение, в котором он находит свою отдушину. — Тэ?       Его голос едва ли перекрывает кипящий за спиной даже в поздний вечер город.       Это всё равно не мешает Тэхёну откликнуться в то же мгновение, сильнее загребая юношу в свои руки. — Да, солнце?       Чонгук улыбается. — Ничего. Просто хотел, чтобы ты так меня назвал.       Он переплетает их с Тэхёном пальцы и оставляет позади осколки последней своей маски, когда переступает через отголоски пережитого, что больше не настигнет его никогда. Это чувство пеленает сердце, на котором не осталось ни одной открытой раны.       Он всё ещё чувствует себя маленьким, но это больше не давит. Не когда Чонгук также чувствует себя сильным, стойким и живым.       А если он и почувствует себя слабым, в один из плохих дней, которые не могут не поджидать за углом, у Чонгука есть, на кого положиться.       В том числе, на самого себя.