Начальник, че стоим?

— Опять ты за своё, — в металлической двери повернулся ключ и замок щелкнул, закрывшись, — может, ещё сутки посидишь, подумаешь. Это уже шестой раз «ещё сутки». До этого был реальный срок. По крайней мере, угроза. Но из всего обещанного сбылись лишь два месяца. Уже никто не грозится пятнадцатью сутками, никто не угрожает уголовкой. Надоел он уже всему отделению. И матери своей надоел, и отцу. И ничего-то не учит, ничего не объясняет, что нельзя вести себя так, как хочется. Ведь паренек уже взрослый, — восемнадцать лет вот-вот стукнет — а все в детстве болтается. И ведь не понимает, что жизнь себе портит конкретно, бесповоротно; не знает, что себя глубже закапывает, а лестницы наверх нет. После всего, что натворил, уже назад не поднимешься: не сможешь выстроить карьеру, обеспечить семью. А впрочем, уже всем понятно, что он и не захочет ничего из предложенного. Не нужны ему ни карьера, ни семья. Плевал он на всё с высокой колокольни. Вот и сейчас он привычно шагает дальше и садится на скамейку, по-хозяйски расставляя ноги. — Начальник, а че у вас тут так холодно? — послышался хриплый голос откуда-то из соседней камеры. — А у них всегда холодно, — усмехнулся парень, поежившись, — в следующий раз задержите меня дома. Я хоть одеяло с собой прихвачу. Смеётся. Смешно ему, весело. А вот окружающим невесело. Соседи уже обходят стороной. Только баба Нина не понимает, за что ж его все так не любят. Он же культурный мальчик, всегда пакеты помогает донести, здоровается, кошек на улице кормит… А потом по пьяни девок в парке ловит и изнасилованием угрожает. Вот такой вот он, культурный. — Я надеюсь, ты опомнишься и следующего раза не будет, — устало произносит сержант, потирая глаза от недосыпа и поглядывает на часы, пытаясь поторопить стрелки, чтобы смена быстрее закончилась, — а-то станешь совершеннолетним и уже не отделаешься сутками. Тебе ж сразу срок дадут, припомнив все твои приводы. — А я, может, и не боюсь. Может, я жить тут собрался, — в темном углу камеры блеснули темные глаза и парень ехидно улыбнулся, — да и, к тому же, мне может нравится ваша компания? Вон бомж за стенкой уже как родной стал, с вами уже на ты скоро перейду, красота! — Ты, если накуренный, сразу скажи — я тебе ещё сутки добавлю, — от вечной бессонницы и пятой за неделю ночной смены глаза у начальника слипаются, а буквы в делах бессовестно плывут, не собираясь в единое целое, — и хватит уже разговаривать! — А что? Не выспались? Ну, так идите сюда, поспите, — похлопал по своим коленям, — тут мягко, — парень поймал на себе непонимающий и сконфуженный взгляд сержанта и расхохотался на всё отделение, — не, ну вы бы себя видели. И замолчал. Долго, наверное, думал, как вывести молоденького сержанта из себя, насладиться стыдом и непониманием. Потом устал сидеть — встал. Начал наматывать круги по камере. Потом подошел к решетке и просунул руки между прутьев. — Слушайте, чет у вас тут скучно… А можно в туалет? — прекрасно знает, что нельзя. Уже же не первый раз здесь. Но явно что-то задумал, явно хочет вогнать в краску парня в форме и при исполнении. — Вон там ведро, — указал шариковой ручкой куда-то вглубь камеры, — а в целом, советую терпеть. — Ну, товарищ сержант, я же не могу дрочить на ваш светлый образ прямо при вас, — хищно улыбнулся, наблюдая за тем, как парень в момент перестал писать и замер, — это, как бы так сказать, неприлично что-ли… — Что ты сейчас сказал? — произнес медленно, буквально по слогам, стараясь не запнуться на самом легком и не проглотить половину букв от неловкости. Этот кадр — первый, кто так бессовестно пытается подкатить к сотруднику полиции. По крайней мере, ни одного известного случая не было. — А что? Нельзя на вас дрочить? Блин, как грустно… Тогда, может, ещё на сутки оставите, я же нарушил, получается. Могу чистосердечное написать! Хотя нет! Вы пишите… Давайте, я, такой-то такой-то, сознаюсь в том, что дрочил на сотрудника при исполнении… как вас там? Ай, не важно… В ночь с пятницы на субботу, с субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник… — Сегодня же воскресенье, — тихо сказал сержант, стараясь спрятать лицо от пристального взгляда задержанного, — только попробуй при мне хер достать! — А что? Возбуждаетесь, когда чужие члены видите? — усмехнулся, — Хотите, можете сам достать, я не против, — буквально вдавился в прутья, будто стараясь просочиться через них, — наверное, вы очень сексуально выглядите в форме, когда стоите на коленях… — Хватит! Прекрати! Не смей говорить такое про сотрудника полиции! — лучше всего можно спрятать эмоции, прикрывшись гневом. — Ой, товарищ сержант разозлился… Может накажете меня? Я был плохим мальчиком? — игриво улыбнулся, оскалив зубы, — хотите, ударьте меня! Давайте, я не против. Люблю, когда в постели меня бьют… Особенно сотрудники полиции. — Заткнись. Вот уж к кому, но к тебе в постель я точно никогда в жизни не лягу, я с уголовниками не сплю! — сам не заметил, как подтвердил свою. ориентацию. — Ага, значит, не готов ебаться с отбросом, да? Мальчик-полицейский любит себе подобных, да? — грустно, хмыкнул, отойдя от решётки и сев обратно на скамейку, — ладно, что ж… Птица не вашего полёта, сержант… — Музыченко! — сорвался парень, нервно зачесав волосы вбок, — ещё раз ты… и поедешь в места не столь отдаленные! — сержант пытался подобрать слова, отчаянно стараясь не покрыть юношу отборным трехэтажным. — О, фамилию вспомнил. Хочешь, себе возьми. Тебе подойдет, надо сказать, — усмехнулся, покачивая ногой, — мне не жалко, а тебе приятно… Я ж своих-то не обижаю. Не думай, что я буду плохо к тебе относиться. Я своих дам ещё ни разу не обидел. Парень снова встал со скамейки и подошёл к решетке, просовывая руки и прижимаясь щекой к холодному железу. А тут, надо сказать, действительно холодно. Бомж за стенкой не врал. — Слушай сюда, сучок, — сержант взвился и подлетел к решётке, просунул руку между прутьями и больно схватил пацана за шею, сильнее вжимая в металл, — если ещё хоть слово упадёт из твоего поганого рта… Ты каждый сантиметр этого пола отполируешь своим языком, ты понял? Ты меня понял, я спрашиваю? — мужчина не на шутку разозлился, но останавливаться никто не собирался. — О, а ты умеешь быть злым? Да, давай, накажи меня! Заставь меня ползать по полу на четвереньках, вылизывая пол. Давай! Давай! Давай! — все подначивает и подначивает, словно желая довести сотрудника до высшей точки, до предела, до градуса кипения. — Пошёл вон отсюда! — камера открылась и парню любезно указали путь на волю, — доволен? Убирайся, пока я тебе колено не прострелил! — А ты можешь? — парень опасливо шагнул за прутья, ожидая, что его кто-то огреет прикладом и затащит обратно, — тебя ж посадят! — Пошёл вон! — крикнул громче, отчего бомж за стенкой заворчал, мол, спать не дают. *** Смена тянулась настолько долго и мучительно, что уже себе хотелось колено прострелить, лишь бы эта ненавистная стрелка доползла до шести утра. Страсть как хотелось добраться до дома, залезть в теплую постель и проспать следующие пару суток. Отоспаться за все ночные смены, так сказать. Свершилось! Пришёл напарник и по доброте душевной отпустил на пару десятков минут пораньше. Сжалился, наверное, но Паша так быстро ещё не собирался домой, буквально на ходу запрыгивая в куртку. — Я это, извиниться пришёл, — тихо сказал кто-то возле двери, стоило парню выйти с работы, — ну реально как скотина себя вёл. А глаза такие жалостливые, что даже поверить недолго. Пожалеть возможно хочется. Нет, с «пожалеть» точно перебор. — Вот, по-любому есть хочешь, — протянул сержанту шаверму и кофе, — я не знал, какой, поэтому взял капучино… — ждет в ответ какой-то реакции, благодарности в глазах хотя бы. — Спасибо, — мягко сказал Паша, — но на большее не рассчитывай! — Да я и не планировал, — улыбнулся, отпивая свой кофе.