Любовь длиною в вечность

      Она не любила чёрный цвет, придающий алебастровой коже измождённый вид, припорошённый печальной безысходностью, изредка мелькающей в глубине зелёных глаз. Не любила дождь, стучащий по устланной яркой черепицей крыше и мелкими каплями стекающий вниз по витражным окнам. Он навевал печальные воспоминания о прошлом, давно подёрнутом мутной белёсой вуалью. Порой Цирцея пыталась вспомнить лица родных, покинутых и забытых, но в голове всплывали лишь нечёткие фигуры, с пустыми глазами, стоящие где-то поодаль. Они безмолвно наблюдали за ней не способные помочь и уберечь от горечи ошибок. Детство. Юность. Жизнь. Всё кануло в Лету, оставляя за собой пепел и выжженную дотла землю. Меланхолия подобно дуновению переменчивого западного ветра облизывала бледные щеки, забиваясь в поры и вызывая противные мурашки, отдающие неприятным покалыванием в районе груди. Она не знала, не могла разобраться в природе столь странных ощущений. Изредка, в минуты душевной слабости ей хотелось заглянуть внутрь себя и найти ответы на терзающие разум вопросы. Однако стоило ему появиться рядом, как морок, ещё недавно сжимавший голову терновым венцом, спадал, словно мираж. Ники. Луч солнца и надежды в непроглядной тьме. Спасительный оазис в сердце пустыни. Живительный глоток кислорода. Палящее солнце, к которому стремится бедный, бедный Икар, ослеплённый мечтаниями и верой. И поэтому людей, претендующих хотя бы на малую долю внимания Ники, она тоже не любила. Цирцеи казалось, что в прошлом, в той другой жизни: когда сердце ещё билось, когда она с радостью подставляла лицо под теплые слепящие до рези в глазах лучи, в ней не было столь сильной тяги к собственничеству. Возможно, виной всему служили смерть и обращение. Цирцея не знала. Не нашла ответов. Но подобные мысли давно не посещали её. Девушку ныне занимали куда более мирские проблемы: мальчишка, оказавшийся в их доме исключительно по воле капризной Фортуны, вызывал в ней жгучую, мучительную, болезненную ревность. Она ненавидела его, проклинала и страстно желала, дабы в одну из многочисленных ночей бывший раб свернул себе шею упав с лестницы или сбежал из дома в поисках лучшей доли, что угодно лишь бы в её душе вновь поселился покой и дивная безмятежность. Цирцеи хотелось обратить время вспять и удержать Ники от участия в похоронах, а может и от убийства возлюбленного Бекки. Возможно, не последуй они тогда за повозкой с гробом Эмиля, то всё сложилось бы иначе. Нога этого дьяволёнка никогда не переступила бы порог поместья Майклсонов. Её жизнь не превратилась бы в нескончаемые терзания. Марселлус. Маленький воин. Скорее раздражающее пятно, мельтешащее где-то рядом, не дающее и шанса на смирение, на обуздание гнева, рождающегося глубоко под рёбрами и медленно стягивающего грудину раскалёнными до бела прутьями отчаяния. Но мальчишка словно не видел, не замечал сколь невыносимые страдания причиняет возлюбленной своего «отца», как полные губы кривятся в едва скрываемом пренебрежение, как острые ногти оставляют кровавые полумесяцы на узких ладонях. Он был счастлив и не догадывался, как рвётся в клочья чужая душу от одной искренней улыбкой, как разбивается в дребезги хрустальный замок, бережно возводимый ни одно столетие. Вампирша не любила детей. По крайней мере так она говорила всем и в первую очередь себе. Цирцея всегда выказывала недовольство при виде уютных, розовощёких младенцев, источающих приторный, сладковатый запах топлёного молока, и их старших братьев и сестёр с интересом, поглядывающих в её сторону. Заверить себя в ненадобности столь шумных и назойливых созданий оказалось куда проще, нежели принять тот факт, что она никогда не сможет стать матерью, почувствовать единение души со своим ещё нерождённым чадом, запечатлеть в галереи памяти первую улыбку беззубого рта, первые неуверенные шаги маленьких ног, первое слово, множество первых моментов, которых девушка оказалась лишена навечно. Цирцеи не дано узреть лицо, носящее в себе её собственные черты приправленные любимыми линиями Ники. Она давно отказалась от несбыточных фантазий, похоронив их где-то в глубине себя. Ибо, когда ты бессмертен, вечность — поистине долгий срок. Однако мальчишка, словно в насмешку постоянно крутился рядом, напоминая о цене, уплаченной за новую жизнь. Тыкал в её несовершенство, обнажая страшнейший изъян. Сломанная. Неправильная. Дефектная. Цирцеи хотелось смеяться до рези в животе от превратных шуток судьбы. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь в жизни, да и в смерти тоже они сойдутся с Колом во мнениях. Этот мальчишка разрушал их семьи изнутри, и ему следовало покинуть её навсегда. По собственной воли или же против, роли не играло.

***

— Я слышу биение твоего сердце и скрип половиц. Всё-таки Ники тебя излишне балует, скоро и в дверь не пролезешь, — холодно констатировала Цирцея, перелистывая очередной ветхий лист оплетённого в тёмную кожу Данте. — Простите, миледи, я не хотел вам мешать, — мальчик понуро опустил голову в привычном жесте. Практически всю свою недолгую жизнь он провёл, низко кланяясь и пресмыкаясь в надежде не получить лишний удар. — Тогда не стоило топтаться у двери и в принципе приходить сюда, — мёртвое сердце пропустило лишний удар при вида сжавшегося от напряжения воспитанника Ники. Втянутая шея, мечущийся из угла в угол взгляд. Жалкий вид. — Я чем-то расстроил вас, леди Цирцея? Чем-то огорчил? — Марсель запнулся и принялся нервно теребить края рубашки, — я знаю, что вы не питаете ко мне добрых чувств, но не могу найти причин. — Твоего существования уже достаточно, — она резко захлопнула фолиант и раздраженно перевела взгляд на ребёнка. Жалость — бесполезное чувство, дающее ложную надежду. А он не заслуживал даже её. Бесстрашный конкурент, рискнувший оспорить права Цирцеи на сердце возлюбленного. Мальчишка вздрогнул и боязливо попятился назад. Маленькое сердечко стучало, как сумасшедшее, норовя пробить хрупкие рёбра и сбежать от удушающей атмосферы враждебности, вмиг заполнившей комнату. Быстро поклонившись, Марсель в спешке удалился, оставляя после себя сладковатый флёр ужаса. Она не дала ответов на мучавший его вопрос, лишь увеличила пропасть между ними. Раздражение бурлило внутри, нарастая с каждым глубоким вздохом всё больше и больше. В груди нестерпимо жгло. Мелкий паршивец. Всё он. Убить. Лишь одна мысль пульсировала в голове. Набатом била в ушах. Прикончить проклятое дитя. Цирцея резко подскочила с дивана, будто в самом деле рискнула бы пойти на столь опрометчивый шаг. Толстая книга, занимавшая её всего секунду назад, шлепнулась наземь, несколько страниц сорвались с корешка, одиноко приземляясь поодаль. Ники ведь простит её? Простит? Они вместе уже много столетий, а юнец жалкие пару месяцев. Однако несмотря на былые заслуги, Кола он наказал, стоило тому лишь заикнуться о подобном. Бессилие душило, стягивая холодными тяжелыми цепями изящную шею. Она ничего не могла сделать с проклятым гадёнышом. Девушка в ярости сжала кулаки уже привычным жестом вспарывая длинными ногтями нежные ладони. Восемь алых полумесяцев украсили их на жалкие секунды, а после исчезли, оставляя после себя лишь кровавые разводы. Мгновение и старинный дубовый стол с резными ножками опутанными взрачными лианами, привезенный Бекки из Парижа, был перевернут. Версальский диван с оглушительным грохотом расколот надвое, позолоченная бронза треснула, рассекая королевскую лилию пополам. Лебяжий пух заполнил библиотеку, медленно, подобно снегу кружа и опускаясь на пол. Раненым зверем Цирцея билась по комнате круша всё, что попадалось на её пути. Ярость стремительно прокладывала себе путь наружу, но добраться до виновника оказалось не суждено. Ники ведь запретил трогать оборванца. О нём можно было заботиться, воспитывать, но не убивать. Хотя свернуть тонкую смуглую шею хотелось куда больше. Подхватив с пола серебряную чернильницу в виде вставшего на дыбы крепкого жеребца с фарфоровыми вставками на постаменте, девушка со всей силы швырнула её в большое зеркало с недавних пор, переставленное в библиотеку. Покрывшись тысячей мелких трещин стекло сдалось под натиском необузданной ярости и разлетелось вдребезги. Грудь стянутая тугим корсетом быстро поднималась и опускалась. Воздуха катастрофически не хватало. Цирцея тяжело дышала и словно одурманенная мороком наблюдала за летящими осколками. Из них на неё смотрела незнакомка. Золотые волосы, выпавшие из искусной прически, липли ко лбу и скулам, нездоровый румянец на щеках, сардоническая улыбка, расцветающая на губах. И самое страшное — взгляд. Некогда ясные зелёные глаза, походившие на летние луга, заволокло вязкое болото ненависти. Девушке не видела в них себя. Подобные эмоции казались чуждыми ей в прошлой жизни. Что же изменилось? Или она всегда была такой? Может Цирцея просто забыла, как нечто схожее уже обуревало её раньше? Неправильные, чужие, дикие и опасные чувства. Беспокойство охватило её. Кто та незнакомка, смотревшая на неё из тысячи разбитых осколков?