Руки

Иногда он смотрел на свои руки, залитые кровью по самое не хочу, и вспоминал, сколько жизней отнял. Женщины. Дети. Старики. Способные только плакать бессильно или сражаться насмерть. Сколько раз его пальцы нажимали на курок, давили на нож или сжимались на чужой шее. Сколько раз под умелыми как бы он хотел не знать этого пальцами слышался сначала хруст, а потом дикий крик, полный боли. Сколько раз бил сильно и равнодушно, бил за малейшую ошибку, до сломанных костей и повреждённых органов. В такие моменты его начинало просто трясти. Он никогда, никогда не хотел ничего подобного. В такие моменты он шел за лезвием. Порезы — несильные, скорее болезненные, чем глубокие, — накладывались друг на друга, лезвие срезало только восстановившуюся кожу, иногда уходило глубоко внутрь, болезненно отзываясь при каждом движении на следующий день. В такие моменты он иногда пытался перерезать вены. И, черт бы его побрал, этого Мори, он каждый раз приходил вовремя и откачивал его, делал переливание крови, перебинтовывал руки и опять прописывал антидепрессанты и успокоительное. На какое-то время помогало, а потом все возвращалось обратно. Сейчас в такие моменты его дрожащие ледяные ладони накрывают горячие, чуть поменьше и погрубее. Сейчас ему сжимают плечи до боли, чтобы вытащить из болота мыслей, или целуют глубоко, чтобы однозначно выбить все мысли из головы на ближайшие пару часов, или, как только он будет готов, притягивают в ненавязчивые объятия и перебирают волосы на затылке, пока Осаму слушает ровный ритм сердца. Чуя всегда чувствовал его невероятно сильно, с легкостью понимая, в какой момент Осаму нужна нежность, в какой — боль, а в какой и похоть сойдет. Чуя всегда смотрел пронзительно, не говоря ни слова, но все сразу становилось очевидно. Чуя всегда вытягивал его из глубин самобичевания, не давая возможности нанести вред самому себе. И сначала Осаму это немного напрягало, пока в один момент Чуя не признался, что только рядом с Осаму голос Бога, требующий впустить его, замолкает, словно испугавшись. Что только рядом с Осаму он может расслабиться и отдохнуть от вечного контроля. Что только рядом с Осаму он чувствует себя свободным. Тогда Осаму наконец отпустил себя, давая волю истерикам и нервным срывам, количество которых медленно сокращалось, и не от таблеток. Тогда Осаму позволил себе капризничать и ревновать, потому что слова Чуи были практически равносильны признанию, он это чувствовал. И он чувствовал, что Чуе нравится, что он капризничает, просит поспать подольше, утягивает не в грубый поцелуй с прокушенными до крови губами, а в нежный, сладкий и немного ленивый. Чуе нравилось, что Осаму такой только с ним, рядом с другими оставаясь или шутом, или жестоким убийцей. Но никто кроме Осаму этого знать не будет, а того, кто узнает, будет ждать холодная комната в подвале здания Мафии.