Олеж, я...

— Ты уверен? — Конечно, Серый. Тут делов-то, на годик в армию, а потом к тебе. Вот увидишь, не пройдет так много времени и снова вместе будем. Я, ты, и твоя сеть. Только обязательно пиши мне! Тот самый «Серый» лишь хмычет тихонько, да пинает ногой камень на дороге, пока поворачивает куда-то направо, к излюбленному кафе: они еще мальчишками бегали сюда ради пышек и чая. Каждую пятницу они собирали все то, что «зарабатывали» неделю и мчались со всех ног. Конечно, работой назвать это сложно. Олег просился в любые места, но чаще всего одно и то же заведение выдавало стопку листовок и он все стоял на оживленном месте, вручая каждому, кому мог. А Сережа?.. Сережка обитал рядом. Как-то не складывалось у него с людьми от слова «совсем», он садился неподалеку со своим альбомом, утирал нос рукавом и рисовал. Старательно, кто-то даже подсаживался к нему с шутливыми предложениями заплатить за рисунок и в такие редкие случаи рыжий кивал, переворачивал лист и рисовал. — Буду писать, еще замучаешься отвечать на все, — он бурчит и входит в кафе под звон колокольчика. Приятный янтарный интерьер. Приятная девушка за кассой. Одна и та же.

Буду писать.

Было тяжело. Олега отправили черт знает куда, а Сережа в Питере остался. Все хотел своего добиться, мечту исполнить. Знаменитость ему была ни к чему, у него было другое в приоритете: подарить миру и России сеть, где можно не только общаться, но и узнать все, начиная от библиотек и заканчивая запрещенными по решению суда сайтами. Все для учебы и саморазвития в любой сфере, какую бы душа не выбрала. Свобода слова. Звучит-то как безумно. А дальше, как в мотивационном фильме: учеба на первом месте, в голове только нолики-единички, засиживается за бумагами и ноутбуком до поздней ночи, пока не отключится там же, где и сидел, отказ от всех людей и приходящие письма. Сложно сказать, что от людей он отказался вынужденно и сильно страдал по этому: вышло как-то наоборот, без них стало немного легче. Работать точно. «— Ты же в курсе, что не нужен своему солдатику?» — Заткнись, — шипит. Тихо, сжимая очередную кружку с кофе и глаза опускает. А что, если и правда не нужен?.. Бред. Не слушай его, он чушь несёт. Дописывай код, продолжай клепать дизайн будущей сети, прекрати раскисать. У тебя ведь есть цель, иди к ней. А Олег… Олег рядом будет. Только не сейчас, позже. Подумаешь, письмо… Может, затерялось? Или занят сильно, не может. Там ведь, в армии, ты никогда не был, откуда же знать, есть ли там время? «— От правды бежишь? Сколько он тебе уже ответ не шлет? Два месяца? Полгода?» — Я не собираюсь с тобой… — Сергунь, ты там с кем? Давай лучше к нам, тут девочки, пиво, не хватает лишь тебя. Заскакивай, нужно ведь налаживать отношения с соседями. Одному тут никак. Представь, знаменитым стану, а ты уже со мной в связях, а? Сказка! От соседа воротит. Разумовский всегда нос воротил от алкоголя и пьяных людей: даже от Олега, который если и пил, то настолько мало и редко, что и хмель в голову ударять не успевал. Или не накрывало его и вовсе? Да без разницы как-то. Но отношение что тогда, что сейчас к алкогольному было «резко негативное». Не до вмешательства и чтения лекций о вреде, конечно, но иногда очень хотелось. А на желании все и заканчивалось. Он ведь не маразматик, верно? Да пока верно. Первый курс закончен. После полугода молчания письмо и правда приходит, на вечер откладывается. На сладкое завершение дня. Сережа с упоением сердца перечитывал строчку за строчкой, расплывался в улыбке и с нетерпением хотелось ответить. Лишь бы ответ получить скорее. Еще раз взглянуть на размашистый подчерк и на веселый маленький рисуночек волка в конце.

Сережа ждал.

Ждал писем. Ждал Олега. Ждал, но вера все была похожа на воск: таяла стремительно и слишком быстро. Волче ведь не может его бросить, верно? Верно. Остаётся тут маленько, до возвращения каких-то пару месяцев. Еще чуть-чуть и снова вместе будете. Подумаешь, на письма редко отвечает. Занят человек, мало ли, что в этой армии творится? Сам приедет скоро и расскажет, все по полочкам расставит. Расскажет, и как Поварешкиным прослыл за любовь к кухне, и как после первых серьезных учений стал Волком, расскажет про то, как стрелять учили и как после они в местную речку прыгать бегали. Молодые, пока военных действий нет. С усмешкой кинет, что это избитое «копай глубже — кидай дальше» — бред, не более. Про леса поведает, про то, куда его закинули. Закурит и вспомнит: гитара ведь есть. А дальше — споет все те песни, которые играли в перекуры и перед отбоем. Второй курс прошел. И все, чем он запомнился — длинным письмом с извинениями, что заехать не получится. Служба, по контракту позвали. Сирия, Сереж, понимаешь… Родина, Отечество, страна на кону! Вот тут немного же совсем, туда-обратно, даже не заметишь, что не было. Третий и четвертый курс пролетели. Мимо пронеслись. Вся учеба проплыла, оставшись крепкими знаниями в голове и редкими воспоминаниями. Неловко даже как-то было объяснять женщине из кафе, куда друг его делся. С детства же бегали к ней. Вместе.

Сеть открылась.

Он ненавидел этих чертовых детей, издевавшихся в приюте, бандитов, пытающихся отжать его бизнес, богачей, отравляющих город. Ненавидел почту, ненавидел косые взгляды. Болью все отдавалось там, где-то внутри. Железная проволока обнимала сердце тесно, наровила приобнять легкие, задеть рядышком мышцы и сжать так, чтобы вздохнуть тяжело было. Кровью лишь бы не отплевываться от всех этих чувств, а там, дальше — справится. «— Ну и грязи здесь. Эти люди никчемнее тебя, Тряпка» — Помолчи хотя бы вечер… И со славой же справился, и с выходами в свет, и с богачами, и с редкими письмами. Последнее он просто принял, как факт: в чертовой Сирии было страшно. В новом офисе он часто просил включить новости с военного конфликта, пока работал. Сначала просто краткие сводки, потом решился взглянуть на видео и после первого же выключил. Не мог он. Как включил, так и застыл: лицезреть, как мужчины в масках шипят на арабском и, смеясь, рубят — ноги подкашиваются. Мальчишка же ребенком был — едва жить начал, кричит. С каждым ударом сабли плечи коротко вздрагивали, неестественная поза ребенка отпечатывалась в памяти. — Сергей, мне перевести видео? — Выключи. Олегу не до писем. Разумовскому представить страшно: он видит такое ежедневно. Видит убийства, реки крови, табуны пыли и живет в этом. Выстрелы, танки, взрывы, крики. Может, он уже две недели на горячей точке, с автоматом в обнимку спит, нет ни секундочки, чтобы бумагу взять, в свет отправить. «— Что, тряпка, даже взглянуть на его мир не смог?» — Не… лезь. «— Не лезу. Чего лезть к тому, кто ради хваленой дружбы не может даже мельком узнать, что происходит. Жалкий видок, ни один из вас и не пытается встретиться. » — Ты не прав, он… «— А что он, Сереж? А ты чего, заперся в своих стенах и нос даже в Питер не суешь, просто признай: ни солдатику ты не нужен, ни солдатик тебе.»

Год превратился в пять.

Пить Сергей начал случайно. На всех этих мероприятиях, куда собирались «сливки» общества трезвенников не очень любят. Особенно таких, как Разумовский: IT-гений, меценат, создатель революционной социальной сети «Vmeste» и в то же время замкнутый социопат. Еще и бубнит с кем-то все время. Не ясно, то ли с часами, то ли с кем-то в наушниках или с кем-то неосязаемым. Честно, после пары бокалов шампанского становилось не лучше: как подсядет, так буянить и начнет. Почти до того состояния, пока не вышвырнут или не начнут игнорировать. Потом, конечно, от отдела пиара недовольное письмо читал, что для развития сети нужен контакт, а не дурная слава и крики. Лично обычно не приходили, им хватало того, что письмо читают да и догадывались, что их новое начальство не сильно горит желанием личных встреч. Мир технологий, давно существуют способы, чтобы не общаться совсем. А еще чисто случайно он не только обнаружил, что его выносит с пары бокалов, но и то, что Птица затыкается. Бесконечный бубнеж и крики в голове затихают, конец вечным спорам и таблеткам обезбола, конец проблемам с концентрацией. А для того, кто мечтал о тишине — идеальный вариант. Так и повелось: Сережа пил только тогда, когда работал. А все, кто его знал, мог с чистой совестью ответить: Разумовский трудоголик до мозга костей. Началось все с подаренных бутылок алкоголя. Коньяк, виски и… Выбор не блещет разнообразием. По фирмам, безусловно, да, но не по названиям. А человеку, который коньяк-то пробует впервые, разницы нет. Рюмка, на пробу. Разнесло. Хорошо, что в офисе. Вторая. Следом третья. Коньяк резковат на запах, а на вкус… Не так уж и плохо. Пресловутое шампанское, которым обливаются на вечерах, противнее. А здесь и… слабовыраженные цветочные и фруктовые нотки. Печально только, что сейчас настроение не пытаться понять, что там и как раскрывается, какого послевкусие и как долго оно остается, нет. Сейчас только рюмка за рюмкой. Дурак. С коньяка голова не болит, но работать не вышло: уснул быстро на диване. Конечно, в тишине и спокойствии, а спалось так сладко и мирно, давно такого не было, но немного не то. Плохо. Состояние слабое и разбитое. А от хихикающего голоса и тошнить тянет. «— Ты от меня так просто не отделаешься. Думаешь, выпил разок и я все? Мало того, что никчемность, так еще и с мозгами курицы. Покудахчи, за своих хоть сойдешь.» — А ты, я… смотрю, как раз к своим и прибиваешься. «— Видит Бог, я был мягок.» Голова раскалывается. Заткните его, пожалуйста. Встать даже не может с этого дивана, прижимает к себе колени, и уши руками закрывает. Сжать хочется, хочется вырвать их, от ушной раковины, до улитки, до всех этих маленьких составляющих. Боже, как же хочется выдрать волосы — лишь бы хоть немного отвлечься. Лишь бы хоть немного выжать из себя лишние звуки. — Хватит. Хватит. Хватит! Прошу, прекрати. Заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись… — Кричит. Громко, сначала уверенно, а после все тише. Голос прерывается, слезы давят, в глотке пересохло. Задушенно всхлипывает. Ежедневные пытки.

Олеж, ну где же ты?.. Я не справляюсь…

Спина неприятно хрустит. Он бы удивился, если бы ничего не болело: работать в позе креветки несколько часов подряд это еще уметь надо. Сергей откидывается на кресле, тянется с довольным стоном и, кажется, даже улыбается слабо. Письмо пришло. Сколько он ждал? Месяц? Год? К году все и шло, он давно не был в таком приподнятом настроении. Мало того, что Птица не лезет, виски закинул в себя еще утром и обновлял время от времени, так еще и от Олежи письмо. На сладкое завершение вечера оставил. В голове уже вертятся ответные строчки и с выдохом признает: знать другу, что он подсел на алкоголь — было не нужно. Не так уж и важно, верно? И причины знать не обязательно. Не обязательно знать, что он закидывал рюмку за рюмкой под крики в голове и маты. Уши вяли. От сквернословия, от того, что ему говорили, от того, как он катился кубарем по лестнице, ломал ментальные кости. «Выпить за компанию на вечере» превращалось в «Выпью рюмку, Птица замолкнет». «Птица замолкнет» постепенно превратилось в запой. Пил он дохуя много. Откровенно много, но и работал столько же. Словно кофе он заменил сначала алкогольной версией, а потом вискарем. Рюмка превращалась в бокал. Бокал в бутылочку, бутылочка в две, две — в ящик. Выдыхает. Дрожащие пальцы открывают конверт, вынимают письмо и сердце сжимается. Треугольный клин. — Плохие шутки, Волче… — нервно обращается к своему другу, но надежда еще таится в груди и даже улыбка, пусть и начала падать, но держится. Из последних сил. Торопливо разворачивает и читает. Запинается о строчку. Так не пойдет. В бокал плещет вискарь — залпом. Начинает заново. Запинается. Еще глоток. Вновь. Еще один. Вновь. И вновь. Сколько раз он прочел эти слова, но так и не мог взглянуть на главное? Больше десятка. И это удручало. «Здравствуйте, Сергей. Нам неприятно сообщать такую ужасную весть, Ваш друг, Олег Волков, значится в списках…» Давай. Нет, не надо обрывать письмо посреди текста. Тебе надо собраться и прочитать полностью, как все есть. Спокойно, без слез, криков, истерик, без… А вдруг там известие о ранении? Не смеши себя. Сидишь полутрупом, ни живой, ни мертвый, на сказки надеешься. «Здравствуйте, Сергей. Нам неприятно сообщать такую ужасную весть, Ваш друг, Олег Волков, значится в списках пропавших без вести. Приносим искренние соболезнования Вашей утрате, с уважением… » Дочитывать не стал. Без вести пропал. Что-то внутри ломается и это что-то намного важнее костей. Оглушающая тишина давит. Кресло слабо ноет под весом, когда Сережа откидывается еще ниже. Прохладные как у трупа руки сначала обшивку кресла сжимают, глаза закрываются. Перед ними — ужасные кадры, подсознание подкидывает такие картинки, что тот расчлененный мальчик уже не кажется таким страшным и пугающим. Только подсознание не выключить, как ни старайся. Без вести пропал. Взорвался на мине, не могут опознать тело? В песках замело, гниет глубоко? Пуля шальная тело пробила? Или весь отряд? Без вести пропал. Задушенный смешок кажется непривычно звонким, а внутри на миллиарды кусочков разбивается что-то очень важное и хрупкое. Дышать тяжело. Нереально. Боль из груди распространяется дальше, неприятно выдавливая чувства наружу. Хочется безвольно мотать головой, что не надо никакой здесь «ружи», но… Его хоть слушает кто-нибудь? Лицо покраснело, голова стала тяжелее. В полутемном офисе разносится громкий всхлип.

Выдыхай. Выдыхай. Выдыхай. Почему ты не выдыхаешь, Сереж?

Выдох получается сжатым. А вдох — судорожным, изголодавшимся по воздуху. И именно на вздохе все началось. Слезы потекли по щекам, с горла срывается хриплый смешок. Руки вплетаются сначала в волосы, оттягивают их болезненно и сжимают. Не может их успокоить. Они то тянутся к вискарному стакану, то вытереть текущие слезы и опять к голове. Бесконечный круг, в котором рыжий запутался и мечется из стороны в сторону. — Да что же это такое, — голос дрожит. Ощутимо. Разумовский сжимает пустой бокал. В груди так много нескончаемой боли, дышать сложно. Хочется выбросить это все к чертовой матери. Через время он, успокоив слезы, даже поднимается, но взгляд неосторожно падает на письмо, — да иди ты пропадом! — несчастный клочок бумаги чудом не рвется, а отправляется в ящик. Рука до дрожи сжимает стакан, волосы опали на лицо. Внутри так много гнева и злости, кричать до одури хочется. Так, чтобы ментов соседи вызвали, за шум поругали, пальцем пригрозили: соседей только нет. — Пропадом! Пропади пропадом в своей чертовой Сирии! — кричит и бросает стакан на пол. Ранее красивый, с гравировкой волка, подаренный стакан разлетается на большие и маленькие кусочки. Синие глаза жжет от слез, словно от лука и все эти шутки Олега с ним в глотке резко засели. Сереже кажется, что он слышит Олежин голос. Воспоминания шалят? Это глупое и детское «Серый, ты чего? Да ладно тебе, это не слезы, это просто дождь, иди ко мне». Губы дрожат. О, только не говорите, что раз Птиц заткнулся, то теперь в голове будет шептать покойник? — К черту! Иди ты к черту! И советы твои! И слова все твои! К черту! К черту! К черту! — очередной всхлип. Он прижимается спиной к прочному стеклу и стекает вниз, обнимая себя за колени.

Легче? Нет.

Горло сорвал лишь от криков, а в груди вина появилась. Он ведь не просто так же, да? Он… Ну… Родину спасает. Ну… Спасал… Шипит. Еще и пальцем на стекло напоролся… Сам бросил, сам и напоролся. Пришлось на диван с ногами сесть и вытаскивать крупный кусочек. Глубоко зашел… Вытащить — вытащил, даже до аптечки доковылял и заклеил. А вот убирать все и вытирать кровавые капли ужасно не хотелось… Сил не было ни для чего: ни для работы, ни для споров, ни для обязанностей. Короткий звонок в клининг. Неловкий отказ девочке-студентке в фотографии, пообещал потом, обязательно сфотографироваться, но не сейчас. Сейчас было так паршиво на душе и это «паршиво» отразилось и на лице. Он и раньше пил много, а за эту ночь словно лицо отекло. Слышали ли Вы выражение, что смерть отпечатывается в глазах? И это действительно так: Сергей, конечно, трупом не был. А вот синие глаза словно темнее стали, в них отчетливо была видна смерть и такая боль, которую обычными словами передать сложно. И Разумовский бы не поверил этому, если бы девчонка не заглядывала ему в глазки и однажды не бросила бестактное «Раньше у Вас… Надежда в глазах была… А теперь горе», когда брала деньги за работу. И только то, что она уже уходила спасло ее.

Но не миллиардера.

Все встречи перенесены на пару месяцев вперед, на все мероприятия отказ. Запрет всем подниматься на верхний этаж. Максимум — полиция. Опять нудно будут что-то лаять про то, что пресловутая свобода слова — не нужна. Нужна система, чтобы обязательно контролировалась. Обязательно контролировалась. Устало он смотрел на этих псов, которые выдирали от него куски души и плоти, раз за разом объяснял, что это невозможно: сеть так устроена, нет этого волшебного ключа, который бы позволил хоть кому-нибудь взглянуть, откуда сигнал и как идет. — Сергей, это ведь не правильно. У Вас могут быть проблемы с законом. — Свобода слова неотъемлемое право любого человека, не так ли? — Так. — Значит ко мне нет вопросов со стороны закона. — Сергей, это не правильно! Лают. Если бы камер не было, что бы было? Как в тех байках, пакет на голову? Или как в более страшных историях, в сумке таскают с собой ток? Может, избили бы, шантажировали? Вы не представляете, как Разумовскому тогда было плевать. Ему бы сейчас вскрыть себя- очередную бутылку и закрыться в тишине. Не нужны ему ни менты, ни люди. Просто себя бы разрушить душу б подлатать. Он не слабый. Он просто несчастный. Правда ведь?..

Было тяжело.

Пришлось не пить перед мероприятием. Сколько там прошло? Полгода. Полгода с чертового письма, а боли в душе ни на грамм не меньше. Эти мерзкие люди вокруг, эти чертовы взгляды. В них нет ни капли искренности и сострадания. Они словно смеются над ним и над его потерей. «— Они не знают» — Пошел ты. Шампанское. Мерзкое, особенно эти газы. Тут должно же быть вино? Или что-то крепче? Синие глаза оглядывают помещение, все эти арочки с алкоголем и мужчина морщит нос. Только шампанское. И черт с ним. Отпивает и обходит все эти парочки и группы. Хочется немного подальше. И Марго приглушить на время: он и сам знает, с кем и когда ему фотографироваться. Сейчас не хотелось. Ни людей видеть, ни общаться с ними, ни пытаться улыбаться. Да и не получалось: в груди была лишь пустота, ни смеяться, ни улыбнуться. Просто бесконечная вина и смятение. Бокал за бокалом. Он и сам не заметил, как его развезло, когда один из гостей его и перехватывает — одна из жертв того времени, когда Сережа буянил. Сложно было вспомнить, что тогда произошло и когда точно это было, но определенно что-то с «несовершенством этого мира, к гробу карман не пришьешь, даешь благотворительность и культурные наследия». — Сергей, ну чего Вы опять буянить? — мужчина средних лет совсем по-дружески кладет руку рыжему на плечо, улыбается, словно за один разговор уговорит оставить людей в покое, — Будто у Вас семьи нет, родителей, друзей? У нас у всех они есть. И каждому хочется и кушать вкусно, и жить прилично и… Сергей… Я сказал что-то не так? Подождите, не надо слез, у меня тут платочек был… Давайте отойдем? Вы все расскажите, я вызову Вам такси, все уладим. Оказалось, не все знали, что Разумовский — сирота. И не многие знали про его друга да и о том, что тот погиб. Только несчастному два часа пришлось вместо мероприятия сидеть вдалеке от остальных людей и слушать. Слушать и не перебивать. Ни разу. Только тогда, когда синие глаза поднимались на него, словно цеплялись за последнюю надежду и человека.

Год армии превратился в пять. А потом в десяток.

Боль стихла, но Сергей точно может сказать: Время не лечит. Оно лишь приглушает все те чувства в груди, но никогда не поможет полностью. Чувство потери и боль будут ненавязчиво ныть, требовать внимания и иногда неприятно покусывать правое плечо. В первый год Разумовский думал, что либо сопьется, либо сердце не выдержит. Да как-то выдержало. Миллиардер не прекратил пить. Уже был четкий график, когда нужно было приложиться, чтобы и крики не слышать, и суметь работать. Сегодня четырнадцатое августа. Сегодня пять лет, как пришла похоронка. Сегодня Сергей разложился на диване и без зазрений совести пил. Много. Еще десять утра, а он уже сидит и по старой привычке мягко просит Марго включить новости с Сирии. Все не навоюются. Он уже потерял своего солдата и военного. Уже было так все равно на эти события. Правда все равно… — Сергей, краткая сводка про военный конфликт Сирии на сегодняшний день: список погибших со стороны Российской Федерации возрос до восьми тысяч человек, войска продвинулись к западу от… — мягкий голос говорил спокойно и будто с ноткой понимания чужой боли. Шаги Сережа не слышал. Да и один он, какие шаги? — это все новости на сегодняшний день, произошедшие в военном конфликте в Сирии. Сергей, мне показать свежие видеозаписи с мест действия? — Нет, спасибо, Марго. Выведи на стол договор от двенадцатого авгус… — Сереж… Сережа, — до боли знакомый голос, заставляющий обернуться вполоборота, машинально поставить вискарный стакан на поверхность стола.

Олег. Живой. Настоящий.

— Олег, — шепчет почти, медля лишь секунду, чтобы после — быстро к нему. Обнять крепко, как может, — живой, — вполголоса произносит, — боже мой, живой, — спокойнее, пусть и до сих пор тихо шепчет, касается чужого лба, щек, скул. Все, до чего может коснуться. — Живой. Серый, ты что… Пьешь сидишь? Кошмар, на годик смотался, а друг уже спился. — Да ты… Ты…