Последнее желание

Говорят, ты здоров, когда каждый день болит в новом месте. Сегодня болело все. Под веками тлели выжженные пятна. Взрыв, вспомнил Виктор, взрыв прямо в зале совета. Это было как сон: за секунду нормальное превращается в безумие. Он должен был умереть и проснуться, они все должны были, но он слышал где-то рядом знакомые голоса. — Джейс?.. — Я здесь! Я… Я здесь. Виктор открыл глаза, сквозь оставленную бинтами щель разглядел Джейса. Такого же, как всегда. — Что произошло? — В зал совета попали ракетой. Усиленной нашим самоцветом. Не знаю, что случилось, Мел применила какие-то… какой-то щит. Я поэтому цел. Но… Выжили только мы трое. А ты… — Джейс замолчал, и Виктор избавил его от необходимости сообщать очевидное о его состоянии. — Что с городом? Джейс вцепился пальцами в волосы, не зная, за что еще ухватиться. — Плохо. Люди в панике, на улицах… Ты бы видел, что там творится!.. Он-то видел, давно. Джейс часто забывал, что не все одарены так же, как он. Например, такой же наивностью. — Одни требуют уничтожить хекстек, считают, мы потеряли контроль, другие хотят крови нижних... Хотят мстить. — Он посмотрел Виктору в глаза и договорил: — Ракету пустили из Зауна. В ушах шумело, кричало, смеялось. Сколько лет они создавали хекстек как дар человечеству, но опоздали, и подарок вернули отправителю. Хекстек. — Ты уничтожил ядро? Молчание было ясным ответом. — Ты обещал… Громыхнул сдвинутый стул — Джейс вскочил на ноги. Столько энергии, что в каждом движении немного через край. Сам как хекс-кристалл, подобное к подобному… — Я знаю, что ты пытался сделать, — выпалил он где-то далеко, его силуэт качался и двоился перед глазами. — Я изучил ядро, а в записях Скай… Это имя было руной боли. — … все объясняет! Я понял, как нам… Голос Джейса снесло течением в шуме потока и тихом стрекоте шестерёнок, вместе с корабликом, и Виктор побежал следом. Костыль ненужной тяжестью выскальзывает из-под локтя, набережная звенит, пружинит под ногами, шаг за шагом, и еще — и ветер дует в лицо все сильнее, свистит удивленно: ого, не ожидал!.. Движутся корабли и люди, фонари и звезды, весь мир быстрее его, всегда, но не сейчас! И можно убежать от испуганного голоса и звона медицинских приборов, от памяти. Темнота. Виктор не спрашивал врачей и не смотрел сам, насколько серьезны повреждения, все было очевидно и так. Починить его медицина больше не могла, и в этом была свобода: он отсюда не встанет, непродуктивно думать о творящемся в мире, который он не исправит, о работе, которой не займется. А может, он просто не выдержал бы еще немного боли сверху. Время исчезло, бессвязные картины собирались из крутящихся граней его памяти: плеск воды и детский смех, мерный стук шестеренок, Иерихонова стряпня, чудо света Нижнего города. Даже в Линиях было свое хорошее, дети смеялись там так же, как в Пилтовере. И черный простор свежевытертой меловой доски, сколько идей можно на ней расписать! Приятно делать это не одному. Приятно — когда есть друг. Джейс приходил часто, Виктор слышал его голос сквозь один или другой сон. Будем одиночками вместе. Он ходил к Синджету, он использовал мерцание, и хекс-ядро убило Скай. — Ты его уничтожил? Ответа не было. Он снова заснул. Головокружительные башни Верхнего города отражались в бездонной глубине Нижнего, и ни там, ни тут не добыть возможность подпрыгнуть за механической бабочкой на Дне Прогресса, сбежать по лестнице. Потанцевать. Он уже никогда этого не сделает. «Я знаю, ты никогда это не прочтёшь». Виктор проснулся, задыхаясь. Сознание медленно прояснялось, с ним вместе заострялась боль: в крови снижался уровень обезболивающего, кто-то уменьшил подачу. — Прости, я должен поговорить с тобой. В полутьме глаза Джейса тлеют идеей, в синяках таких же черных, как пятна сажи у него на лице. Снова взрыв или он только что из кузницы? — Я все понял, — сказал он. — Ты его уничт… — Я понял, что ты сделал! Про руны и все это с ядром. Я знаю, как это использовать, как тебя спасти! Виктор не стал притворяться или уточнять. Он в больнице, врачи видели, что он сделал с собой, это уже не тайна. — Бесполезно, — прошептал он. — Нога не работает, сила ушла. Ядро само решает, что дать и забрать. — Теперь я решаю! Мы! Ты ведь написал руны и на коже, и на металле, и хекстек решил, ты хочешь соединить их, он слил живую ткань и металл воедино. У нас просто не было достаточно рун, чтобы задать другую команду, настроить его точнее, чтобы тело не отторгало изменения! А теперь есть! Ты только представь!.. — И рука Джейса привычно рванулась в воздух: начертить, показать… Потрясающий прорыв. Если все это правда, то как много жизней может быть спасено? Сколько разрушенных химикатами Зауна легких можно будет заменить, сколько сломанных спин и отказавших ног. — Ты проверил? — спросил Виктор. — Провел эксперименты? Джейс смотрел в пол. — У меня не было времени. У них никогда его нет. Но это не важно, взрыв поставил на его теле давно очевидную точку: здесь нечего спасать, механизм не работает, его нужно разобрать и использовать части для нового дела. Если не сработает — что ж, они хотя бы проведут эксперимент, и Джейс продолжит исследования. А если сработает… — Чем я стану? — прошептал Виктор. — Память и личность сохранятся, металл будет только инструментом, носителем, он заменит поврежденные органы, и мы перенесем тебя в это, как… — … как хекс-самоцвет? Под сажей на лице одного и бинтами на лице второго мелькнула улыбка. — Ты согласен? Каждый должен внести свой вклад, да? Это вырвалось неудержимо и мучительно, как кашель: — Скай убило ядро, из-за меня. Как смог, он описал Джейсу кошмар в лаборатории, и не было сил выражать ужас и клясться, что он готов был испытывать свою идею только сам на себе, что не знал, что был в лаборатории один, осталось только: — Я не хотел!.. Он искал в лице Джейса страх, отвращение, себя, но не видел. — Но Скай хотела, — сказал тот. — Такое принять нельзя, я знаю, но ты должен! Она хотела сделать добро и смогла. Для тебя и для всех. Ее исследование — оно потрясающее, без него я не понял бы про руны и… Ты сам мне сказал, помнишь? Что мы разучились делать добро. А она — нет. Повисло молчание. Джейс ничего не спрашивал, но в самой этой тишине был вопрос. Виктор кивнул. Как будто нажали кнопку, запустили механизм: Джейс вскочил, запульсировал делом. — Нужно в лабораторию. Я уже выковал все части, все готово. Позову кого-нибудь, пусть помогут с носилками, и… — Ты мог бы отнести меня в кармане. Много места я не займу. Жестоко было шутить сейчас, но иногда ему отчаянно хотелось быть жестоким к Джейсу, этому наивному венцу творения, пышущему идеями и силой им под стать. Тот выдохнул с нервным смешком: — Тебя так сильно стукнуло, что ты вообразил себя Хеймердингером? В лаборатории беспорядок, всюду бумаги, прототипы, куски железа, лиловые брызги засохшего мерцания. Пахнет мелом, озоном и гарью. На столе среди чертежей — пара забытых сэндвичей в отсыревшей бумаге. Хекс-коготь блестит полированной сталью в отсветах проклятого ядра. Сила, мощь, какие тяжести он может сдвинуть, какие тонкие вещи сделать. Но не почувствует сухую, вкусную щекотку бумаги, или это детское удовольствие: крутануть пальцем шестеренку и ощутить, как твоя энергия передалась ей. У него ведь было столько лет на то, чтобы этим наслаждаться… “...видя, как ты работаешь день и ночь, стараясь сделать этот мир лучше, я просто обязана попытаться”. Он не слушал Скай, пока она еще могла говорить. Боролся за лучшую жизнь и за этим забыл жить. — Джейс? Спешно и с надеждой, наивно, как всегда: — Да? — Пока мы не начали… Твои сэндвичи пахнут вкусно. Джейс сглотнул, молча передал ему один сэндвич, взял другой и сел рядом. — Помнишь, на том параде изобретений… — Машина для сладкой ваты? Они улыбнулись друг другу и воспоминанию об этой гениальной разработке, увидеть которую в деле не удалось, потому что запас заготовленной для демонстрации патоки оказался съеден до начала этой демонстрации. Но было вкусно, тогда и сейчас. Размякший хлеб пропитался горчицей и помидорным соком — соль, перец, жизнь — и он чуть не захлебнулся от голодного восторженного горя, и видел слезы у Джейса на лице. Пора начинать. Хекс-самоцветы пульсируют синим светом, полированный металл его будущего тела играет отблесками, и живые пальцы горят памятью о меловой пыли под ними, во рту еще держится чудесный горчичный жар. Ты мне это сказал, помнишь? ...видя, как ты работаешь день и ночь, я просто обязана попытаться. По этому он будет скучать больше всего. По тому, что у него все ведь было. Джейс повернул рычаги, синий свет стал нестерпимым, контуры рун жгли глаза, но Виктор смотрел сколько смог, изо всех сил проживал одно-единственное слово. — Спасибо. За все.