Лес, стол, больничная кровать

      Когда она болела, то вся была в трубках и проводах, как какой-нибудь робот или инопланетянин из секретной лаборатории, из снятого на выходной фильма. В больнице у нее был такой столик для обедов, который ей ставили на кровать чтобы она не вставала, и на него помещалась ровно половина игрового поля, и Люк каждый раз гонялся за медсестрами и выпрашивал еще один.       "Извините пожалуйста, простите", и "я тут пришел к Элли Кардер", и "не хочется вас отвлекать, только если вы не очень заняты", и "спасибо большое, спасибо", и, в конце концов, "Эл, я принес!"       Она раз за разом размазывала его своими драконами, или болотниками, или ведьмами. Она говорила:       – Вот ты лох. Может, динозавров попробуешь?       И он пробовал динозавров, и драконы обламывали им хребты. И он пробовал великанов, и болотники шкерились от них по краям поля чтоб плеваться оттуда кислотой. И он пробовал людей-птиц со стальными перьями, и ведьмы вышибали сияющими посохами их тупые птичьи мозги.       – С тобой ваще не интересно.       – Может, в шахматы тогда?       И она смеялась над ним.       Когда Эл умерла, Люк не вылезал из постели неделю, а потом еще одну. Он не явился на шахматный турнир, а потом еще на один.       Он завел канал, и он начал снимать видео.       Люк очень хотел, чтобы Эл дожила до своего дня рождения. Чтобы он мог подарить ей раритетный, один из первых, набор Карманных Чудищ с двумя колодами – огненной и электрической – который купил еще до больницы, до проводов и трубок, до обеденных столиков.       В первом своем видео он улыбался и перебирал раритетное огненно-электрическое фойло.       Он больше никогда, правда, не играл в шахматы. ***       Люку снится лес.       Люк измазан в земле, он как будто бы спал во мху, и синеватые кисточки его теперь щекочут Люку шею. На груди у него спит щенок – не большой, но и не маленький, черно-серый, с неуклюжими широкими лапами. Скоро щенок откроет глаза, и они будут желтыми и круглыми. Скоро он станет волком.       Люк рассеянно гладит его жесткую шерсть.       Люку снится большой стол – на нем помещаются две половины игрового поля. На нем поместилось бы и два... Нет, целых три.       Но они не играют на цветных раскладных картонках. Под матовой стеклянной столешницей переливается радужная подсветка, и в стекле осторожно, тонкими прозрачными линиями, вырезаны поля для карт, для колоды и кладбища, врезана в стол граненая переливчатая выемка для фишек.       Круто. Офигенно.       Люк поводит рукой – и большие прямоугольники на столе сменяются маленькими шестигранниками. Стекло, холодное и шершавое, мнется под его ладонью.       Тут можно играть в ролевки. Тут можно во что угодно играть. Даже в шахматы.       Люк протягивает руку, и на ладонь ему падает несколько радужных осколков. Фишки? Кости?       Он закидывает их в рот.       Они кислые и сладкие, и шипят у него во рту, и красят Люку язык.       Он просыпается, дрожащий от счастья как в детстве, в Рождественское утро, и думает – вау.       Охренеть.       Эл выпадет, когда узнает. Эл его загрызет от зависти. Эл просто... Просто...       Офигеет, вот что.       Люку снится лес.       Из черного, мокрого нутра пещеры видно луну в ветках деревьев. Люк измазан в земле, и руки его болят от непривычной рукояти лопаты.       Он так и не дал щенку имени. Раньше Люк звал его просто щенком, а теперь зовет просто волком – хотя в лесу и много волков, он часто видит их черно-серые спины и желтые глаза между стволов. Рука Люка осторожно ложится между волчьих ушей.       – ИГРОК.       Глотка его словно полна песка. Он отвык говорить.       – У меня есть имя.       – УЖЕ НЕТ.       Рана на его лбу почти закрылась. Изредка из-под корки сочится вязкая кровь, но только и всего – не то что красное озеро, которое он оставил на пороге своего дома.       – Тогда... Тогда я больше не игрок.       – ЕСЛИ ТЫ САМ ЭТОГО ХОЧЕШЬ. КАК МНЕ ТЕБЯ НАЗЫВАТЬ?       – Люк. Люк Кардер.       Он не думал, что Леший умеет смеяться, но тот умеет, и смех его полон скрипа и похож на медвежий капкан.       – КАК СКАЖЕШЬ, ЛЮК. ТАКОЕ ИМЯ, ОДНАКО... НЕ ПОДОБАЕТ ПЕРЕПИСЧИКУ.       – Я не Переписчик.       – НЕТ. ПОКА ЧТО. НО УЖЕ И НЕ ИГРОК.       – И что ты со мной сделаешь?       – НИЧЕГО. У ТЕБЯ ЕЩЕ НЕТ ВЛАДЕНИЙ. НЕТ СЛУГ. ТЫ МОЙ ГОСТЬ. ВСКОРЕ ТЫ ПОКИНЕШЬ ЛЕС, И ТОГДА Я ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ УВЕСТИ ЗВЕРЕЙ. ТЕХ, КОГО ВЫБЕРЕШЬ САМ. ТЕХ, ЧТО ПОЙДУТ ЗА ТОБОЙ.       Люк думает, что сказать, и не находит ничего лучше, чем:       – Спасибо. Мне... Нравится волк. Я заберу его.       Леший смотрит на него из темноты.       – РАЗУМНО, – говорит он, – ВОЛК – ВЕРНЫЙ СПУТНИК.       Люку снится большая кукла. Она сидит по ту сторону радужного игрового стола, по ту сторону переливчатого поля, которое слушается его приказов. Она неподвижна. Карты появляются на столе, фишки исчезают из стопок под ее взглядом.       У нее живой взгляд. У нее гладкая резиновая кожа, волосы иногда проваливаются в плечи, полигональное лицо с темными впадинами глаз. Оно не собирается прогружаться потому что она на себя не смотрит – пока что. Она вовсе не похожа на человека. Она... Кукла. Аватар.       Только в глубине ее глазниц что-то есть – рассчетливый ум, теплое, ищущее любопытство. Она обшаривает стол и всю комнату как ищейка, когда Люк позволяет ей встать. Она решает пару головоломок.       Что-то в груди у Люка теплеет, когда девушка по ту сторону куклы говорит:       – О, богомол! Круто.       И потом Люку снится, как она размазывает его богомолами.       Люку снится, как он говорит:       – ОТЛИЧНО! ТОЛЬКО НЕ РАССЧИТЫВАЙ, ЧТО ДАЛЬШЕ БУДЕТ ТАК ПРОСТО.       Полигональное лицо с впадинами глаз смотрит на него без выражения, но он знает, что она наклоняется ближе к экрану и нервно облизывает губы.       Ему снится, как он улыбается, и что-то в нем дрожит от предвкушения как в детстве, в Рождественское утро.       Если бы он проснулся, то подумал бы, что надо рассказать Эл – Эл выпадет, если узнает – но он не просыпается, и он не просыпается.       И он никогда больше не просыпается.