Неподкупный

      — Тебе же запретили шадди, идиот ты несчастный, — бросает в сердцах Валентин, отталкивая Арно от столешницы, где уже виднеются просыпанные мимо чашки дорожки ароматного молотого шадди: Арно, дёргаясь от неожиданности, словно съёживается под взглядом предштормовых глаз.       — Так нечестно! Ты весь ушёл в свой реферат и даже головы не поднимал! — возмущённо взвивается Савиньяк, не находя больше ни единого ответа, чтобы хоть как-то оправдать свои противоправные действия: шадди ему действительно запретили, потому что в последний день Осенних Волн Арно внезапно поплохело — вестимо, от традиционного студенческого недосыпа, недоедания и прочих «недо-», а ещё — вполне очевидного всем, кроме самого Арно, передоза крепким бодрящим напитком, который он хлестал в немереных количествах. На негнущихся ногах он выполз из аудитории и нетвёрдыми шагами двинулся к шаддийному аппарату в надежде, что чашка ароматного пойла (иначе как пойлом то, что варил автомат посреди учебного корпуса, было не назвать) вернёт его к жизни — в конце концов, когда что-то было иначе. Произошло, однако, ровно наоборот: на третьем глотке рассудок помутился окончательно, и бравый Савиньяк успел проститься с жизнью, радуясь, что погибнет молодым и даже до наступления ненавистного семинара по математическому моделированию. Уплывающим сознанием он успел отметить, что падает почему-то не на мраморный пол, а в чьи-то леденющие руки — подозрительно знакомые руки, и столь же знакомый голос из вечно умеренных интонаций срывается в беспокойство. Так повезти могло, конечно, только Савиньяку. «Зараза, — мысленно простонал тогда Арно, — ну почему именно со мной?..»       Как бы там ни было, бессознательного Савиньяка — в кои-то веки заткнувшегося, не спорящего и не сопротивляющегося — транспортировали в медпункт, помахали перед носом гадко пахнущей жидкостью, всунули тинктуру с непроизносимым названием и взяли с Валентина, внушающего куда больше доверия, нежели взъерошенный парнишка с глазами оленёнка, клятвенное обещание, что тот проследит за Арно, которому обязательно надо обратиться в лечебницу и проверить сердце. Самым неприятным — пожалуй, ещё более неприятным, чем грохнуться в обморок прямо на глазах и на руки Придда, — было то, что врачеватель строго-настрого велел исключить употребление шадди, дабы не провоцировать ухудшений, хотя бы на месяц, что в случае Арно было практически вечностью. Теперь же Савиньяк злился, вливал в себя травяные настойки, пил сок или не пил ничего вовсе, тяжело вздыхая и посматривая на календарь, где срок воздержания перевалил далеко за середину, но к концу почему-то всё равно не близился. Под ледяным взглядом Валентина, которому вовсе не нужно было что-то говорить, чтобы обозначить свою позицию крайнего неодобрения, Арно даже не думал потянуться к шадди.       Кроме — о, что за ирония — сегодняшнего вечера.       — И ты, разумеется, решил воспользоваться моей занятостью и тут же сорваться в рецидив. — Валентин с едва заметной ухмылкой наблюдает, как Арно, сжав зубы, падает на стул и отчаянно сверкает глазами — точь-в-точь встревоженный оленёнок, да только Придда этими взглядами не пронять. Разве что совсем чуть-чуть.       — Это не рецидив!       — Ты на прошлой неделе грозился сбежать в самую дальнюю шаддийную, где тебя бы никто не нашёл.       — Не сбежал же, — огрызается Арно, ловя себя на мысли, что снова заглядывается. От этого на сердце становится тепло и чуточку неловко: Валентин слишком изящно опирается бёдрами на стол, а Савиньяк за несколько месяцев трепетного чувства так и не свыкся со своей легкокрылой влюблённостью. Валентин, не изменяя себе, читает мысли с полувзгляда: моментально теряет строгий вид и немного отпускает внутренние рамки.       — Это ведь не из вредности, — уже мягче добавляет он, протягивая Арно руку и приглашая того подняться с расшатанного стула. — Я беспокоюсь. Вопрос лишь в состоянии твоего сердца.       — Моему сердцу есть всего одна угроза, и это ты, — еле слышно бубнит Арно, почти против воли делая шаг вперёд и утыкаясь в валентиново плечо. Тот всегда пахнет одинаково: сиренью, мятой и неизменно — домом.       — Ты зависим, Арно.       — Вот и нет.       — Давай, поспорь со мной.       Лёгкий тычок под рёбра. Короткий смешок. Объятия теснее.       — Тино, не вредничай. Я всего одну кружку. Засыпаю на ходу. — Арно обжигает шёпотом чужую щёку, изворачивается так, чтобы вблизи рассмотреть радужку — глаза у Валентина светлые, но с тёмно-серыми вкраплениями, словно камни-волнорезы у самого берега. Сейчас в глубине зрачков прокатывается шумная волна. — Мне ещё домашнюю контрольную решать на завтра к первой паре.       — Ты меня не подкупишь. — Валентин улыбается уголками губ, но эту улыбку Арно давно выучил: учится читать по намёкам на эмоции у малоэмоционального Придда. Внешне лицо его остаётся спокойным, но Савиньяк ловит короткую вспышку около зрачков, слышит, как Валентин едва задерживает дыхание, чтобы потом еле слышно выдохнуть, чувствует, как под его ладонями напрягается спина. Не нужно быть телепатом: иногда достаточно просто наблюдать. Не подкупишь? А так?..       Арно решается на подлый приём — впрочем, правда в том, что мотив для него вовсе не желанный шадди, даже не привычное желание переспорить и оставить последнее слово за собой: слишком уж привлекательно выглядит раздразненный Валентин, которому всё труднее держать оборону. Сделать шаг вперёд, потеснить его чуть ближе к столешнице, опереться обеими руками о поверхность позади — почувствовать, как на собственных лопатках чуть сжимаются ладони, а в горле осыпается незаданный вопрос. Коротко ухмыльнуться — успеть прежде, чем вопрос всё-таки будет задан, — и впечататься в тонкие губы, срывая изумлённый вздох и ловя ответное нежное касание.       Если в мире и есть человек, способный вить из Валентина Придда верёвки, то такой человек безнаказанно пользуется этим знанием прямо сию минуту.       И это, Леворукий его побери, приятно до потери пульса — понимать, что ты — единственная причина замешательства одного холодного, как зимнее море, спрута.       — Совсем никак не подкуплю? — на всякий случай уточняет Арно, с удовольствием улавливая во взгляде напротив трогательную растерянность.       — Совсем никак, — нетвёрдо соглашается Валентин — а голос предательски проседает. Сбит с толку и почти что обезоружен — но явно не до такой степени, чтобы не попытаться настоять на своём.       — Одну чашку.       — Нет.       — Ты ведь споришь только из принципа.       — А ты из принципа хочешь угодить на больничную койку.       — Ничего не случится, — обещает Савиньяк, предвкушая скорую победу.       Валентин молчит, поджимает губы. На стороне логики, безусловно перевешивающей оленьи прихоти, — нежелание рисковать, на стороне эмоций, пробуждённых столь же не без оленьих стараний, — едва уловимая слабина, щёлочка, грозящая разверзнуться в чёрную дыру.       Здравый смысл (и немного уязвлённая гордость) кричит, что нельзя позволять себе идти на уступки — где его выдержка, в конце-то концов, и почему у Арно получается бессовестно сводить её на нет. С другой стороны, тёмные глаза напротив смотрят слишком уж умоляюще, а недавние результаты исследований подтвердили, что никаких проблем с сердцем пока нет, но ограничить потребление нужно во избежание их образования, — станется ли что-то с одной чашки?.. Валентин мысленно награждает себя пощёчиной за нерешительность и думает, что в любом случае и при любом вердикте совершит ошибку.       — Одна чашка. Некрепкого. И я сам сварю, нет тебе никакого доверия — видел, как ты задорно сыпал половину упаковки, — недовольно (точно притворяется) обещает Валентин.       Арно расплывается в широкой улыбке и думает, что в нарушении запретов — особенно когда до конца положенного месяца остаётся всего пара дней — всё-таки есть свой шарм.       — Торжественно клянусь постараться больше не поддаваться искушению.       Валентин молча вздыхает и льёт в чашку побольше молока.