Первый снег

Первый снег, пушистый и тихий, мягко опускался на сырой асфальт и сразу таял. Сумерки сгущались; на улицах неспешно, нерешительно загорались фонари. Леви задрал лицо к небу, мечтательно сощурился на летящие навстречу снежинки. Одна приземлилась на его щёку, превратилась в сырую капельку и скользнула вниз, в складки аккуратно завязанного шарфа. Шарфа, который Эрвин через несколько минут стянет, зацеловывая бледную шею, и отшвырнёт куда-то в угол комнаты, за что утром, несомненно, получит нагоняй. Но сегодня Леви будет наплевать, что шарф окажется на полу, сегодня его не станет волновать ещё один предмет, который окажется в стиральной машинке. Сегодня он просто будет наслаждаться Эрвином — касаниями его широких ладоней, теплом мягких губ, звуками чарующего голоса, прерывистым биением сердца в груди. Завтра выходной, а значит, можно не спать всю ночь, упиваясь близостью любимого человека, блаженствуя в его объятьях, плавясь от волнующих, невесомых прикосновений. Для затравки Леви купил целый пакет спелых румяных персиков. Не хотелось приходить в гости с пустыми руками. Потому что в гости он шёл без приглашения, даже не предупредил о своём визите, солгав, что на выходные уезжает к знакомым, в другой город. Потому как искренне желал устроить сюрприз на маленький юбилей в отношениях. Уже целый месяц вместе. С одной стороны — ничтожно мало, с другой — бесконечно много. Но отметить нужно было непременно. И теперь одна лишь мысль о том, как по губам и подбородку Эрвина побежит струйка персикового сока, вызывала сладостные грёзы. Смит был единственным человеком на всём свете, кому Леви готов был простить подобные неряшества, и в ком даже любил порой лёгкую неопрятность. Эрвин вообще во всём был единственным. Единственным, чьи шутки о маленьком росте не вызывали раздражения. Единственным, рядом с кем Леви действительно нравилось быть маленьким. Единственным, чьи прикосновения не напрягали, а расслабляли. Единственным, в кого хотелось вцепиться и не отпускать до самой смерти. Единственным, кому Леви полностью и безоговорочно доверил всё своё существо. Добравшись до дома, он задрал голову. В окнах квартиры Эрвина горел свет. Леви слабо улыбнулся, гадая, чем он занят в этот субботний вечер — валяется перед диваном, пялясь в телевизор, или, может быть, завис над ноутбуком и хмурит брови, пытаясь дописать свой неуклюжий, наивный роман. А может, даже взялся за ум и решил пропылесосить в комнатах. Ухмыльнувшись от столь глупого предположения, Леви вошёл в подъезд и направился наверх. Эрвин жил на третьем этаже — быстрее было добраться пешком, чем дожидаться лифта. Пакет с персиками соблазнительно шуршал при каждом шаге, и не менее соблазнительными были мысли Леви. Он любил Эрвина в домашней одежде — такого встрёпанного, небрежного, в широком свитере и свободных, зашитых на коленке штанах. В пушистых домашних тапках огромного размера, делающих его чертовски милым и уютным. Добравшись до двери, Леви перехватил пакет другой рукой и надавил пальцем на кнопку звонка. Из квартиры раздался мелодичный звон, смешавшись со звуками музыки, и Леви внезапно задумался — с каких пор Эрвин слушает музыку в одиночестве, да ещё так громко? Но поразмыслить над причиной он не успел — дверь распахнули, и Леви уткнулся взглядом в чужую грудь, густо поросшую завитками тёмно-русых волосков. Все мысли вмиг смешались, разбиваясь вдребезги. Сглотнув и медленно подняв глаза — по этой незнакомой груди, по крепким ключицам и бычьей шее — Леви уставился на довольную физиономию Майка. На губах того играла довольная ухмылка, от которой по спине пошли мурашки. На Захариусе были только брюки, из-под которых торчала широкая резинка трусов. А на Эрвине, который вышел из комнаты за спиной Захариуса — и вовсе одни боксеры.  — Майк, погоди, не открыв… — начал он беспечно, и, заметив остолбеневшего в дверном проёме Аккермана, договорил уже на автомате, изменившимся голосом: — …ай. Леви отшатнулся. В голове всё спуталось, в животе стянулся тугой узел. Ноги подкосились, и он вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. Ручки пакета выскользнули из ослабевших пальцев, и пушистые, румяные персики, отобранные с любовной тщательностью, поскакали вниз по грязным ступенькам. Первой мыслью было наброситься на Майка и избить его до такой степени, чтобы он превратился в нежизнеспособное кровавое месиво. Или и вовсе убить — идея была ужасной, безумной, но взвившееся стихийным ураганом сознание выплеснуло такой исход, и Леви не способен был отринуть его, толком не соображая от нахлынувшей злобы. Но даже если бы Майк умер — Леви знал, что никогда не посмотрит на Эрвина, как раньше. Никогда не сможет доверять ему, как прежде. Весь мир, который он построил для Эрвина в своей душе и в который впустил, вверив ему ключ, отдавшись всецело — весь этот мир сейчас оказался столь хрупким, словно из тончайшего хрусталя, пошёл трещинами и начал осыпаться — стены, арки, колонны, и вот уже высокий прозрачный купол летит вниз, разбиваясь вдребезги. Задыхаясь, Леви бросился прочь, вниз по ступенькам, по которым рассыпаны были персики — прочь, на улицу, где падал первый снег, такой же ледяной, как и холодный ветер, ворвавшийся в его сердце и покрывающий всё жёсткой морозной коркой. В груди саднило от этой корки, из горла вырывались неровные хрипы, глаза жгло от непрошеных слёз, и Леви яростно запрокинул голову, вырываясь из подъезда, чтобы ни одна капелька не выскользнула на волю. Всё в себе. Всё в себе, как было прежде, до встречи с этим голубоглазым ублюдком. Он не прольёт по нему ни слезинки.  — Леви!!! — раздалось из-за спины. Леви лишь ускорил шаг.  — Леви, подожди!!! — Эрвин ухватил его за плечо и развернул. Он так и выскочил на улицу, как был — в одних трусах, только сунул ноги в тапки, и теперь все прохожие косились на чудака, выскочившего почти нагишом на мороз. В этом был весь Эрвин. Но на сей раз Леви увидел в его поступке не самоотверженный жест, а пустое, напускное показушничество. И, ощутив отвращение и раздражение, попытался вырваться.  — Пусти, козлина! — процедил он злобно, но Эрвин лишь вцепился в него крепче, взяв за оба плеча. — Пусти, не то пожалеешь!  — Леви… — Эрвин глядел сверху вниз растерянно, но вовсе не виновато. — Прости. Ты сказал, что уезжаешь…  — И это значит, ты можешь сразу звать Майка?! — рявкнул Леви. — Да ты охренел?! Эрвин чуть поёжился от его яростного напора, но не отпустил.  — Если бы я знал, что ты останешься в городе — я бы и тебя тоже пригласил, — сообщил он. Леви опешил. — И ты думаешь, я согласился бы участвовать в ваших потрахушках?! — севшим голосом прохрипел он. — П-по… Что?! — на лице Эрвина отразились разом тысячи эмоций, но сильнее всего было потрясение. — Леви! Господи, Леви! Ты не так понял! — А как я должен понять?! — Леви, подняв руки, с силой толкнул его в грудь. — Как я должен понять, если я говорю, что меня не будет в городе, а в тот же вечер застаю в твоей квартире полуголого мужика?! И почти голого тебя, Эрвин, который говорит: «Подожди, Майк, не открывай»! Тьфу!!! Эрвин застонал, словно осознание ситуации лишь теперь пролилось на него благословенным дождём.  — Нет же, Леви! — воскликнул он, разжав пальцы, и одной рукой закрыл себе глаза в пристыженных муках. — Боже… Я думал, ты обиделся, что я тебя не пригласил, а ты подумал, что… Леви…  — Нахер мне теперь твоё приглашение, — фыркнул Леви, собираясь отвернуться и уйти, но Эрвин снова поймал его за рукав. — Да что ещё?!  — Мы играли в карты, — быстро выпалил Эрвин. Леви вскинул брови.  — На раздевание, — добавил Эрвин ещё быстрее. Леви вырвался, отпихнул его руку.  — Да какой кретин поверит в такую дебильную отговорку?! — взвился он. — Давай, Эрвин, ты же умный. Придумай что-нибудь более правдоподобное, чтобы твой тупой Леви снова купился!  — Я не вру! — Эрвин поёжился. На его голые плечи падали мокрые снежинки и, тая, стекали вниз.  — Эге-е-ей! Эрв, простудишься!!! — загорлопанили сверху. Задрав голову, Леви увидел свисающую с балкона Ханджи. За её спиной куталась в штору Нанаба — то ли от холода, то ли скрывая нижнее бельё от взоров любопытных прохожих.  — Не веришь мне — спроси у них! — возмущённо предложил Эрвин.  — О, — только и произнёс Леви. Какой бы идиотской ни была отмазка Эрвина про «карты на раздевание» — сейчас она показалась более правдоподобной, чем то, что Смит и Захариус обжимались полуголые на виду у жены Майка и чокнутой очкастой Зоэ.  — Э-эй, Лева-ас! — проорала «чокнутая очкастая Зоэ», буйно маша ему рукой с балкончика. — Иди к нам, присоединяйся! Поможешь мальчиков раздевать! Леви ощутил вдруг странную пустоту в голове, как будто его ударили по затылку чем-то тяжёлым. И неимоверную усталость. Такую, что до своей квартиры он бы уже не добрался.  — Поверь мне, пожалуйста, — взмолился Эрвин. — Леви… Вечно ты надумываешь незнамо что…  — А что я должен был подумать? — из последних сил возмутился Леви, даже уже не сопротивляясь, когда его обхватили за плечи и повели к дверям подъезда. — Эрвин. Что я должен был подумать?  — В следующий раз, — сказал Эрвин, — не думай. Просто спроси, в чём дело. Хорошо? Леви только вздохнул. Почти не видя ничего вокруг, позволил провести себя в подъезд, в лифт, где Эрвин обнял его и прижал к своему телу, а сил сопротивляться отчего-то не оказалось — и потом в квартиру. В гостиной на полу разложены были карты. Ханджи сидела в позе лотоса почти одетая, только без носка, и деловито хрупала солёный арахис из пакетика. Нанаба без рубашки, в спортивном топе, намывала в раковине подобранные с лестницы персики. В кресле сидел Моблит, стыдливо кутаясь в короткий плед — кажется, он уже проиграл вчистую, и теперь только болел за Ханджи со «скамьи запасных». Майк, стоя у приоткрытой балконной двери, покуривал сигаретку и весело ухмылялся, как будто бы чем-то довольный.  — Курево выкинул живо, — мертвенно-ровным голосом распорядился Леви. — Не то в жопу засуну. Пройдя к диванчику, он утомлённо плюхнулся на мягкое сидение и прикрыл глаза. Мысли по-прежнему путались, но разбитый храм его к Эрвину доверия медленно, но верно вздымался из груды осколков, восстанавливаясь в прежних своих чистоте и величии.  — Давайте заново, пацаны? — бодро предложила Зоэ. — Будем трое на трое — Я, Нанка и Левас против наших мужичков. А?  — Я согласен, — мгновенно определился Эрвин, который был на одном волоске от того, чтобы позорно проиграть и оказаться в кресле напротив Моблита. Моблит тоже приободрился и потянулся за своей одеждой, сложенной аккуратной кучкой на журнальном столике. Майк, затянувшись в последний раз, запустил сигарету вниз с балкона.  — Спустишься, поднимешь и кинешь в урну, — не открывая глаз, скомандовал Леви. — Нехрен развозить свинарник перед подъездом Эрвина. Майк только хмыкнул, покосился на Смита. Тот развёл руками и вздохнул. * * * Игра длилась почти до полуночи, весёлая и шумная. Леви весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке, а когда гости наконец разошлись — остался, присел на подоконник, прислонился лбом к холодному стеклу. Его отражение в тёмном окне выглядело измученно, утомлённо, жалко.  — Леви? — заперев дверь за гостями, Эрвин прошёл в комнату и неопределённо застыл на пороге. — Ты в порядке?  — Нет, — честно и тихо ответил Леви. — Погаси свет. На снег хочу посмотреть. Эрвин послушно щёлкнул выключателем, и комната погрузилась во мрак. На улице, в свете фонарей, видно стало густые белые хлопья, неторопливо, бесконечно летящие с небес. Прекрасные в своём падении. И такие недолговечные, умирающие, едва коснувшись тёмного сырого асфальта. Хрупкие, как доверие. Приблизившись, Эрвин примостился на подоконник рядом с Леви, но не решился прикоснуться.  — Не дуйся, пожалуйста, — попросил он. — Или объясни, что я сделал не так. Я готов искупить вину, но не понимаю, в чём провинился. Я хотел тебе позвонить, но подумал, что ты весь вечер будешь занят. И чтобы не сидеть до понедельника пнём, тоскуя по тебе, я позвонил ребятам. Решил немножко отвлечься. Не мог же я, когда они пришли, забиться в угол и не участвовать ни в каких предприятиях. Это Ханджи предложила играть на раздевание — ты же её знаешь…  — Знаю, — нехотя откликнулся Леви, продолжая глядеть, как падают снежинки. — Ты ни в чём не виноват, Эрвин. Я больше на себя злюсь, что так по-кретински отреагировал. Эрвин вздохнул.  — По правде, это была нормальная реакция, — признал он. — Если бы я застал тебя с Майком в одних трусах, я б ему нос сломал… И не только нос. Леви тихо хмыкнул.  — Поэтому, — сказал Эрвин, придвигаясь чуть ближе и осторожно касаясь его запястья, — прости, пожалуйста. Даже если ничьей вины здесь нет — прости меня, ладно? Склонившись, он кратко, аккуратно прижался губами к костяшкам пальцев Леви. Тот вздрогнул, но руки не отвёл.  — И ты прости. За недоверие, — промямлил неопределённо. Запустил руку в светло-пшеничные пряди, ухватил, потянул на себя. Эрвин благодарно выдохнул, согрев его губы своим дыханием, прежде чем прикоснуться к ним. Поцелуй был осторожный, как первый рассветный лучик, теплый и мягкий, с ароматом персиков, со вкусом их сладкого сока, и неимоверно приятный. Леви растаял в нём и подался вперёд, отпуская глупые напрасные переживания, беспочвенную ревность, бессмысленное ощущение горечи.  — Я верю тебе, Эрвин, — неохотно прервав поцелуй, шепнул он. — Но в следующий раз я вышвырну Майка с балкона, а уж потом ты объяснишь, в чём дело.  — В следующий раз ты сам будешь решать, пускать Майка в нашу квартиру или нет, — тихо и как-то нерешительно предложил Эрвин. — У нас сегодня месяц отношений, и я подумал… Может, ты согласишься переехать ко мне? Леви обмер, всматриваясь в его лицо, наполовину скрытое тенями, наполовину озарённое бледным светом уличного фонаря. Лицо красивое, немного смущённое и чертовски серьёзное. Он помнил про юбилей. Он предлагает жить вместе. В голове вспыхнуло столько мыслей, в сердце — столько чувств, но Леви отчаянно не мог придумать, как их выразить.  — Да, — только и выдал он. — Соглашусь. Эрвин благодарно улыбнулся и мягко коснулся его щеки, склоняясь навстречу, снова забирая в плен своих сладких губ, и Леви всецело покорился, обвил его шею руками и успокоился, ощутив знакомое тепло, слыша совсем близко биение родного сердца. А за окном падал первый снег. И пусть каждая снежинка была хрупкой и недолговечной — все вместе они превращались в прекрасный сильный снегопад, мягко укутывающий город, убаюкивающий его в объятиях своих крыльев, дарящий ощущение покоя и безопасности.