Не Мастер, не Маргарита

Она несла в руках огромный отвратительный букет ярких аляповатых цветов. Черт знает, какие были эти цветы, но почему-то их продают в цветочных магазинах каждого города. Они очень выделялись на ее мягкой нежно-розовой толстовке. Она несла огромный букет! Он совершенно заслонял ее лицо! Другой рукой она еле везла маленький чемоданчик со всем необходимым на тренировке. Площадь здесь была неровная, уложенная плиткой, и колеса чемодана тревожно подпрыгивали на каждом шве. Тут она обернулась и, ручаюсь, увидела меня в дверях арены. Нас разделяло не более ста шагов, и, я уверен, вокруг было ещё с десяток людей, но увидела она меня одного и поглядела не то что приветливо, а даже как будто виновато. А меня поразила не столько ее красота и хрупкость, сколько необыкновенная, невиданная сила в глазах! Повинуясь пестреющему знаку, я побрёл к ней, через площадь. Она остановилась, не двигалась дальше. Она так и ждала меня безмолвно, пока я не подошёл к ней почти вплотную. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо заговорить и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она дождется кого-то из группы и уйдёт, и я её более сегодня не увижу. И тут она заговорила сама: – Нравится ли тебе букет? Я отчётливо помню, как прозвучал ее голос. Впервые с командного чемпионата мира так близко. Спокойный довольно-таки, рассудительный и успокаивающий, он будто озвучил всю площадь вплоть до арены. Я быстро нашелся: – Нет. Она поглядела на меня удивлённо, снова спряталась за букетом и, поглядев на него с большим вниманием, спросила так: – Ты вообще не любишь цветы? В её голосе почти ничего не изменилось, только появилась, как мне кажется, холодность. Я стоял напротив, и к удивлению своему совсем не чувствовал стеснения. – Нет. Я люблю цветы, только не такие, – сказал я. – А какие? – Я розы люблю. Тут я пожалел, что сказал это, потому что она вновь виновато улыбнулась и опустила букет вниз бутонами. Она посмотрела по сторонам с надеждой. Растерявшись немного, я протянул ей руку, а она, усмехнувшись, кивнула на чемоданчик. На его ручке до сих пор покоилась её рука, но она тут же опустила её, и я повёз ее чемодан по неровной площади. Так шли мы молча, пока не уткнулись в стеклянные двери арены. Я свободной рукой открыл перед ней одну из их череды, а она поблагодарила меня взглядом и проследовала вглубь. Я пошел за ней, перекатывая колесики чемоданчика через порог. – Спасибо, Жень, – сказала она. – Не за что, Ань, – ответил я. Мы даже не поздоровались, и не попрощались. Она вновь схватила ручку своего чемоданчика и быстро зашагал прочь с уродливым букетом наперевес. Я хотел окликнуть ее, но тишина вокруг была столь огромна и плотна, что словам в ней не было место. Я лишь поднял руку и помахал вслед девушки, не надеясь, что она это увидит. Но к моему удивлению она обернулась именно в тот момент и улыбнулась мне: – У тебя в произвольной «Мастер и Маргарита»? – Тоже «Мастер и Маргарита», – ответил я. И добавил совсем невпопад: – Тогда увидимся. – Увидимся. Она перехватила букет, уложив его на предплечье, будто ожидала ещё каких-либо слов. Но я не знал, что ей нужно, потому безмолвно кивнул и пошел прочь с арены. В тот же момент я услышал как колесики чемоданчика в бешеной крутке скользят по половой плитке. Их бег становился тише и совсем замолчал, когда я обхватил тяжёлую ручку двери. Я знал, что сегодня мы больше не увидимся.

***

Я бы сказал, что впервые мы увиделись в Швеции на чемпионате мира, но, я могу уверить, это неправда. Тогда мы скорее впервые были представлены друг другу. Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что видела меня и на первенстве, и на теперь уже безымянных для нас обоих соревнованиях по новисам и даже на чемпионате России в подтрибунках. Мы летели одним рейсом, но не на соседних местах, и заняты мы были совершенно разными вещами. Я тогда готовился к итоговым экзаменам, а она сидела у окна и говорила. Её голос сильно мешал, и я, скорее бы, возненавидел его, но этого отчего-то не случилось. Потом нас разделяли стены гостиницы и разное тренировочное время. Я снова услышал её только во время короткой. Тогда на трибунах болела за меня вся команда, но, я ручаюсь, что среди их общей поддержки, я слышал звуки только ее рук. Мне казалось, что, если я остановлюсь на середине программы и посмотрю на трибуны, я увижу исключительно её. Впрочем, ничего этого так и не случилось, и я имел неосторожность подумать, что она пришла смотреть на Нейтана или Юзуру, но никак не на меня. Я видел её прокат произвольной и аплодировал в точности, как аплодировала вчера она. Я смотрел на лёд с опаской, особенно после падения с флипа, и допустил секундную слабость, когда после её падения подумал, что с трибуны мне лучше уйти. Поверите, но в тот момент, мне казалось, что волнение моё может заполнить всё пространство вокруг, а я вовсе не желал, чтобы Аня чувствовала чужую нервозность. И все же я остался, а она не допустила больше ни помарки. К удивлению моему, после проката она подняла глаза на трибуну, встретилась со мною взглядом и помахала будто бы исключительно мне. Я с трудом пересилил порыв ответить ей тем же движением. С титулом мне удалось поздравить ее уже после, в гостинице. В день моего выступления я выехал на лёд, и перед самым стартом посмотрел с надеждой туда, где позавчера мимолетом видел её. Укутанная в красную форменную куртку она сидела там же, в ожидании и нетерпении глядела на лёд. В ту же предстартовую секунду я с поразительной точностью увидел её маленькие плотно сжатые в кулаки руки, едва лежащие на коленях, готовые взметнуться для аплодисментов; трогательно прикушенную нижнюю губу и подрагивающие ресницы. Мысль о том, что сегодня она пришла смотреть на меня поразила меня мгновенно. Я это уже знал в тот момент, когда над ареной грянула моя музыка. Вообразите, каким окрылённым я себя чувствовал, когда на следующий день увидел её на репетиции гала-концерта! Мы ехали по темному залу, я по одному борту, а она по другому. И во время паузы я быстро пересёк каток и, подъезжая к ней, сказал: – Вчера я видел тебя на трибунах. Спасибо, что поддерживала. В ответ она с удивлением поглядела на меня, но в темноте я видел, что глаза ее засветились. Полагаю, она тоже почувствовала это и смутилась. Тут я пожалел о том, что это сказал, ведь я совершенно не хотел пугать её. Я виновато улыбнулся и был готов отъехать, как внезапно она всё-таки заговорила: – А я видела тебя позавчера. Тут тишина поразила уже меня, и я тревожно поглядывал на нее, пока мы молчаливо ехали бок о бок. Ритмичная заводная музыка играла на фоне, но будто бы облетела нас стороной и не хотела вторгаться в безмолвное пространство между нами. Его, говоря честно, почти не было. Я уверен, мы бы могли скользить рядом ещё долго, если бы с удивлением не обнаружили, что необходимо остановиться. Музыка, так удачно оттеняющая наше немногословие, давно стихла, и её сменил громкий сухой голос, отчётливо слышимый в безлюдном пространстве арены и возвещавший об окончании репетиции. Он с особой учтивостью просил всех покинуть лёд. Мы ещё не ушли в подтрибунное помещение, когда под стальными сводами арены включился основной, режущий глаза, тревожный белый свет. Он ослепил меня и её, и мы оба зажмурились, сами не имея понятия, почему до сих пор стоим здесь, друг против друга, и до сих пор не сказали ни единого слова. Наверное, от этой неловкости и у меня, и у нее вырвался непоседливый по-детски непосредственный смешок. Тогда же я услышал шаги, и обернулся, разжимая глаза. Это была Саша. Когда она подходила, её взгляд лишь скользнул по мне. Окрашенный толикой любопытства, он перевернул всё моё нутро и остановил дыхание в горле. Тогда же Саша тактично перевела внимание на Аню и с плохо скрываемой за маской улыбкой произнесла: – С днём рождения, Аня! Девушки заключили друг друга в объятья, и я почувствовал стеснение. Внутри разгоралось желание тут же уйти, и оно разливалось по всему телу и особенно по щекам, надёжно спрятанным под маской. Я едва ли слышал, что произнесла Саша перед уходом. Мы снова стояли одни, и смотрели друг другу в глаза. Тогда я понял, что мне всегда хотелось любить именно эту девушку. Я пропустил ещё несколько ударов сердца, и вымолвил необыкновенно тихо: – С днём рождения. Вид безлюдной арены давил на меня с каждой секундой сильнее, и вскоре я хотел уйти отсюда, не дожидаясь ответа, но Аня ответила: – Спасибо, Женя. Мне приятно это слышать. Мгновенно напряжение спало, и я, повинуясь одному мне явившимся знаку, обнял ее, и тут же почувствовал как две тонкие руки сжимаются у меня на спине. – Я никогда не праздновал день рождения на соревнованиях, – зачем-то шепнул я ей на ухо. – Я тоже. Это первый раз, – ответила она и начала нежно гладить меня, и скоро я почувствовал забытую на соревнованиях лёгкость. Душа моя освободилась от оков ожиданий благодаря её едва заметным прикосновениям. Я захотел увидеть её целиком, и в тот же момент подался назад и разорвал объятья. Она поглядела на меня растерянно, будто думала, что мы будем стоять в таком положении вечно. – Значит, запомнится? – Не думаю. Чемпионат мира тоже первый раз. Поверь, он перекроет всё остальное. Если бы она искала поддержки или сочувствия, я бы улыбнулся ей виновато и снова обхватил ее фигуру своими руками, как бы это ни было глупо. Но мне показалось, она не искала ни того, ни другого. Её глаза были исполнены такой силой и уверенностью, которые ранее были мне незнакомы. Мне хотелось увериться, что в её жизни есть или будет то, что сможет перекрыть даже чемпионат мира, но я не мог больше вымолвить ни слова. – Прощаемся до Гала? – сказала она. В ответ я бессознательно кивнул, не наделив этот кивок никакой определенной мыслью.

***

Мы встретились в Таллинне так, как будто расстались вчера, как будто не было четырех месяцев полной тишины. Я не лгу, когда говорю, что мы не слышали друг друга четыре месяца. На чемпионате страны мы не приходили друг к другу, и едва виделись. Но в ту секунду, когда мы увидели друг друга в коридорах отеля, я был уверен, что всё осталось по-прежнему, и чувство о том, что мы будто бы знаем друг друга много лет, меня не обманывает. Мы, конечно, пересеклись поверхностно, даже прозаично – в кабине лифта – и поздоровались взглядом. Она тогда вышла на этаж раньше меня, и я ещё долго помнил, как в быстро закрывающихся дверях лифта мелькнули каштановые волосы. Я ручаюсь, что она махнула мне на удачу, и на следующий день удача и вправду улыбнулась мне. Вечером того же дня я с удивлением обнаружил её рядом со своей комнатой. Она сидела в гостиничном коридоре, в глубоком кресле и как будто ждала только меня, и, когда наконец увидела мой силуэт, сразу поднялась и решительно пошла к двери моей комнаты. Я ускорил шаг, и мы остановились у закрытой комнаты одновременно, и я отпер ей дверь. В тот вечер мы не говорили, совершенно не говорили о фигурном катании! Я это понял уже через час разговора, когда мы сидели на моей кровати друг напротив друга и, не замечая времени, я рассказывал ей об экзаменах и первых занятиях в университете. Я не мог не любоваться ею, не мог насмотреться, оттого мой рассказ был несколько сбивчив и бессвязен. И всё-таки она слушала меня с особым вниманием, но с её лица почти не уходила тревожная складка между бровей. – Ты чего-то боишься? – спросил я. В ответ она лишь мотала головой и просила говорить дальше, и я, повинуясь просьбам её, говорил. Перед самым уходом она сделалась особенно печальной. Я не хотел видеть отпечаток её внутренних страданий – ей, я уверен, это вовсе не шло! – но любые мои старания обращались ничем: она с гордостью уходила от ответов. Уже на пороге она неожиданно поздравила меня с прекрасным прокатом и улыбнулась, и тем явственней проступила в её глазах поселившееся внутри странное несчастье. В безмолвии мы простояли ещё некоторое время, и она уже потянулась к ручке двери, когда я поймал её свободную ладонь в свои. Она тут же остановилась и с испугом взглянула на меня, а я поднёс её пальцы к своим губам, и под этим прикосновением они дрогнули, а нехорошая складка между бровями исчезла. Мы долго стояли и обменивались теплом, плескавшимся внутри, крепко соединенными руками. На другой день мы сговорились встретиться там же, в моем номере, и встретились. Я ждал её с самого утра, и даже боялся, что она заглянет в комнату во время моего отсутствия. Как курьёзно: до встречи моей с нею вчера я совершенно не слушал, что происходит в коридоре, просто сказать совершенно не слышал, а теперь мне хотелось уловить каждый шорох. Стукнет что-то, стукнет сердце, и, вообразите, я уже мчался отворять гостиничную дверь, а там – обязательно горничная или другие постояльцы. Мне казалось, что к её приходу, по этажу прошёл весь отель! – Это был худший день, – с порога заявила она, безумно сверкая глазами. Я не видел в них слёз, лишь болезненные, несвойственные им, пустоту и холод. Я тотчас словил её в объятья, не в силах больше видеть леденящую боль: – Нет. Грудью я отчетливо чувствовал её глубокое дыхание, со срывами, и как это ни глупо, мне показалось, что это дыхание эхом отзывалось и отражалось во мне, но я не решался выпускать его наружу и стоял молча. Наконец, дыхание стало ровным, и она оторвала голову от моей груди. – Я всё испортила, и послезавтра не исправлю, – тихо шепнула она и прошла внутрь, задевая носком край одеяла. Я впервые почувствовал себя неуютно в собственной комнате и пошёл по её следам. Потом подошёл к ней со спины и обхватил её плечи руками: – Аня, ты говоришь нелепые неверные вещи! – я положил подбородок ей на плечо. – К чёрту эту нелепицу! И ровно на этих словах она резко обернулась, и мы встретились взглядами. Её, я в этом уверен, пылал той же злостью на себя, которую я разглядел ещё при появлении, а мой был страшно спокойным. Она горько усмехнулась, глядя мне в лицо, и скоро- скоро заговорила: – К чёрту? Не надо! Что же ты говоришь, Жень? – её голос прервался коротким хохотом, и мне показалось что все черты её стали острее и резче, а волосы, скованные лаком, вдруг выбились из прически. – Не говори, не посылай на себя беду! Растерявшись немного, я всё-таки опустил руки, которые до сих пор касались её плеч, а она сверкая глазами обхватила уже моё лицо, и стала целовать меня в губы, в нос, в щёки. Она остановилась только тогда, когда и лоб, и щёки мои запылали. Мы вместе обрушились на кровать и захохотали.

***

Мы не могли не написать друг другу, когда все увидели состав на командный чемпионат мира. К тому времени мы уже едва ли проводили и один день порознь, не объединенные мыслями друг о друге. Она обязательно желала мне доброй ночи, а я – прекрасного утра. Волнение переполняло меня, когда я стоял посреди безликого пространства аэропорта. Звуки заглушали тишину неродного для всех пространства, и мне бы следовало не отрывать взгляд от табло, где уже должен был высветится нужный команде рейс, но я смотрел вглубь широких холодных фойе. Я желал увидеть её первым, но мучился от того, что была почти ничтожная вероятность неудачи. Впрочем, к удивлению моему, так и случилось – первой её увидела Лиза и помахала до противного приветливо. Она ответила ей столь же противным мне приветствием, а на меня даже не взглянула, и долго стояла поодаль, в окружении собственных тренеров, разговаривая с ними с оживлением. Тогда мне показалось, что стеклянные стены моей души идут трещинами. Этот страшный звук был слышен в моих словах и виден в моих глазах, когда я поздоровался с ней, я полагаю, слишком холодно. И она, сначала растерявшись, впервые посмотрела на меня с враждебностью. В самолёте я сам решил занять место рядом с Мишей. Он нисколько не препятствовал моему желанию и с радостью помог устроиться. Тут же ему позвонила жена, и я не успел даже поблагодарить его. Я вовсе не хотел смотреть на него с такой внимательностью и интересом: мне казалось, что я вторгся в его жизнь, но, я ручаюсь, я не мог ничего с собой поделать! Лицо Миши во время разговора лучилось обожанием и сильной привязанностью, а в моем сердце неистово гремело раскаяние. Я продолжал смотреть молчаливо на старшего друга и жадно впитывал каждую его эмоцию. Меня поразила эта светлая солнечная любовь. Уверяю, я бы сорвался с места и побежал вперёд к Ане, если бы не подло выключенное предупреждение о ремнях. Я схватил телефон, и руки тряслись от незнакомого мне раньше нетерпения, на пальцах же застыла искренность, которую я желал обречь в слова: «Хорошего полёта» «И тебе» – последовал ответ. В необычайном волнении я приподнялся на руках и посмотрел поверх уродливо ровных рядов кресел и встретил её столь же тревожный взгляд. Это секундное единение поразило нас обоих, и мы, недвижимые, существовали в этом моменте, кажется, до самой посадки. Я не уверен, этот ли момент не утаил наше трепетное отношение друг к другу? Я тревожился, когда возвращался к нему, потому как мне казалось, что тайна, вверенная мне ею, которую я жаждал сохранить, вдруг соскочила с моих рук и помчалась впереди меня, провозглашая своё пребывание. Я ручаюсь, она трубила о своем присутствии каждому встречному! И я не в силах был заставить её молчать. В такие моменты я виновато глядел на Аню, но она только слегка смущалась и едва заметно и коротко касалась пальцами моей руки. Мы вместе неистово краснели, когда Лиза, наделенная капитанской силой, незаметно для нас самих доверила нам наградить друг друга. Я чувствовал стеснение и дрожь во всём теле, когда взял её золотую медаль в руки. Я старался не дотрагиваться до тонкой шеи, но лента некстати перекрутилась. Тогда мне отчего-то показалось, что если я дотронусь до Ани, она тут же вспыхнет, как спичка, и я больше никогда не увижу её. Неловко, и даже некрасиво, я указал ей на досадную оплошность, но она ничего не сделала, и только с хладнокровным спокойствием и решимостью взяла со столика мою медаль. Она никогда меня ни о чем не просила, и в этот момент я сам склонил перед ней голову. Я не глядел на неё, пока не почувствовал приятную тяжесть металла на шее. – Нам надо поговорить, – сказала она, – Сегодня вечером. На этаже. Ночное небо в широких окнах гостиницы заполняло почти все пространство. точно посередине висела в прямоугольнике луна. Она опаляла холодным жаром наши лица, обращённые наружу, а не друг к другу. Мне было почти спокойно в ночной тишине, но внутри отчего-то натягивалась беспокойная струна. За окном скоро стемнело: луна уступила место туче. Та прибыла из ниоткуда, как незваный гость, и в миг почувствовала себя небесной хозяйкой. Когда в окно ударила капля дождя, я вздрогнул: – Здесь никого нет? – Разве нам может кто-то помешать? – Нет. Я наконец повернулся к ней и сделал шаг в её сторону. Она стояла на месте, молчаливо глядела на безрадостный уличный воздух: между стеклянно-стальными великанами и каплями ночного дождя ему не хватало место. Шею её до сих пор обвивала перекрученная лента медали, и я еле сдержал себя в руках, чтобы не поправить её. Уверенность, что случайное прикосновение заберёт её у меня разрывала мое существо. И когда я всё-таки потянулся к ленте, она внезапно заговорила и спугнула мою руку: – Пусть так. Всё хорошо. – Пусть, – шепнул я. Она повернулась ко мне, и мы ещё простояли так, пораженные каким-то странным бессилием. Я чувствовал, что у нее внутри тоже была натянута струна, и слышал как тревожное негармоничное звучание наших внутренних струн заполняют парящее над городом фойе, по несчастью лишённое всякой опоры. – Завтра мы уже улетаем. – Сезон завершился. – Где ты будешь отдыхать? – Я буду сдавать экзамены. А потом сразу на сборы. Она, как мне показалось, улыбнулась не столько с сочувствием, сколько с тревожностью, и меня поразило насколько такая улыбка не подходила к её чертам! Впрочем, я обрадовался, что в изгибе губ её не было и толики жалости. Я бы этого не стерпел. После она уронила лоб на мою грудь и торопливо зашептала с необыкновенной страстью: – Жень, у меня короткий отдых с семьёй. Потом сборы и олимпийский сезон. Потом экзамены, – она замолчала. Я слышал только ее отрывистое дыхание, которое измеряло время точнее любых часов. Я ощущал как секунды проходят мимо нас, так что закрыл глаза и прислонил губы к её макушке. Дыхание прервалось, и время спряталось в щели, как стая растревоженных крыс. Каждая секунда длилась вечность, пока тихий голос её не раздался сразу отовсюду и не запустил жизненный ритм заново: – Я бы хотела. Очень. Но я не могу ничего обещать. – И не надо! Не надо, Ань, – заверил я с жаром. Она поглядела на меня с враждебным непониманием. Я не хотел её задеть, а потому растерялся. Повинуясь внутреннему напряжению, я нежно обхватил её шею руками и совершенно неожиданно задел пальцами ленту медали, и та распрямилась; Поверите ли, но её взгляд тут же воспламенел, сжигая каждый миллиметр окружающего пространства. И через минуту здесь не осталось ничего, кроме двух наших фигур, запутавшихся в ночной тьме бушующего урагана. – Я не это хотел сказать. Понимаешь, мы уже нашлись. И мы не можем потеряться заново. Вместо ответа она только поглядела на меня с особым трепетом. В её взгляде содержался отчётливый громогласный ответ. Она не просто понимала, мои слова будто убедили её, что мы нашлись давным-давно, ещё не зная друг друга, никогда ещё не видя, и что тогда она вышла на лёд, а я вышел не тогда и не с ней, но тоже, для того, чтобы однажды… найтись. За тонким окном яркой вспышкой промелькнула молния, а через секунду раздался страшный гром и сглотнул накопленную вокруг тишину.